Глава 4. Исключение
В дверь постучали, когда за окном стало совсем тихо.
— Я ждала тебя раньше, — она услышала шаги ещё в коридоре. Антон замер в проёме и прислонился плечом к косяку. Шинель его была натянута наспех и воротник сбился куда-то вбок.
— Что с тобой? Выглядишь хуже, чем после стены...
Он вошёл, закрывая дверь. На обветренных пальцах виднелись следы ожогов, а под ногтями застыла чёрная грязь.
— Совет дал отсрочку на три дня.
— Прислуга уже доложила. Как ты этого добился? — Василиса подошла к нему ближе, заметив на правой щеке воспалённый порез.
Антон отвечал ей, не глядя в глаза:
— Мы должны идти к нему сейчас, пока лекарь меняет повязку.
— Ты не ответил на вопрос...
— Времени мало, — Антон взял с кресла шаль и подал ей.
Василиса приняла её, чувствуя подступающий к горлу ком. Ткань скользила по плечам. Пальцы дрожали и никак не слушались, но кое-как обмотав себя, она вышла за братом в коридор. «Что тревожило его больше: болезнь отца или вылазка за стену?» Десятиминутная дорога к генеральской палате тянулась целую вечность. Она спросит обо всём после. Антон обязан рассказать ей о вылазке, пленном и о том, что говорили друг другу солдаты.
Но сначала ей нужно увидеть отца.
Луч фонаря сначала выхватил массивную дверь, а затем и фигуру часового, стоявшего подле. Он тут же вытянулся, завидев их. Когда Василиса приходила сюда одна, часовой был не так любезен, вскинув алебарду наперевес и преграждая ей путь. Теперь он кивнул так низко, что с его головы чуть не слетела гренадёрка.
— Господин поручик, — губы его шевелились вместе с покрытыми инеем усами. Он положил руку на дверную ручку. — Приказано с вами зайти.
— Я тоже служу в гвардии, так что в этом нет необходимости, — возразил Антон. — Если господин Председатель спросит, скажите, что всю ответственность беру на себя. Лекарь сейчас у него?
— Лекарь… Так точно, господин поручик, но я всё же вынужден пойти с вами, — часовой не торопился убирать руку.
— Я лично доложу обо всём председателю, — Антон перебил его. — Лучше ступайте греться, а то с ваших усов уже сосульки сбивать можно.
Гвардеец отступил в сторону, и Василиса первой шагнула через порог. На секунду она закрыла глаза, представив отца за столом, склонившегося над бумагами. Он строго посмотрит на них и спросит, зачем они подняли столько шума. Но порыв сквозняка шевельнул провисший балдахин, из-под которого виднелись обмотанные ремнями ступни. Выступающие на них вены чернели и пульсировали. Если бы не путы, обхватывающие туловище и грудь, можно было подумать, что он спит. Кожа обтянула широкие скулы отца так туго, что проступили тени, а серебряные бакенбарды потускнели и слились с бледной кожей.
— Папа… — она подошла ближе. Над её головой тихо звякнул хрусталь люстры. Вокруг них царил полумрак, и только кровать была погружена в маленький островок света.
Фигура лекаря промелькнула из-за ширмы у гардеробной. Он склонился над столом, где теперь вместо кипы бумаг стояли склянки с лекарствами и миска с водой, от которой поднимался пар. Там же неторопливо разматывал бинт немой слуга отца — Пётр. Лишь на мгновение он поднял на них свои застывшие глаза.
— Не слишком ли крепко их затянули? — она заметила изодранную под ремнями кожу.
— Туго, — спокойно ответил лекарь, переставляя банки. — И я не советую ослаблять их, барышня. Если он проснётся в припадке или обернётся...
— У него даже жара нет! — Василиса дотронулась до отцовского лба, который наощупь был холоднее крепостной стены.
— И я такое вижу впервые, — он, прихрамывая, вышел из темноты. Всклокоченные волосы падали на лоб, и на неё глядел лишь один глаз, пока второй был скрыт под опущенным веком. — От лысой хвори горят в лихорадке, а ваш отец словно замер где-то между. Первые три дня решают многое...
— Из Гордеевых никто не обращался, — в последнее время эти слова она повторяла про себя чаще, чем молитвы.
— Исключения бывают во всём, — пестик звякнул о ступку, и ей пришлось прислушаться. — Болезнь не знает фамилий. В вашем же дворце... — лекарь встряхнул рукой, будто отмахиваясь от дурной мысли, и вылил в колбу зеленоватую жидкость из чашки.
По коже прошли мурашки от внезапной догадки. После пережитой болезни только сын председателя так и не появился ни на одном совместном вечере. «Если одному позволили ждать месяцами, то почему же Совет так спешил с приговором?»
Она не успела убрать руку, когда отец вздрогнул. Ремни на теле натянулись и заскрипели, а из горла вырвался сдавленный хрип. Антон с силой оттянул её назад, заслоняя собой. Она видела, как его ладонь легла на эфес сабли, и у неё перехватило дыхание. Пальцы брата сжимали рукоять, не дрожа и не колеблясь. И куда сильнее Василиса испугалась того, что он вытащит её целиком.
Но генерал затих так же внезапно, как и очнулся. Кровать и ремни скрипнули в последний раз. Антон отпустил её, но руку с сабли убрал не сразу.
— Вам немедленно стоит уйти, — испуганно пробормотал лекарь, выйдя из-за стола и ощупывая его лоб.
— Нет, — в унисон ответили они. От лекарств в воздухе резко запахло спиртом.
— Что это было? Приступ? Он пытается очнуться? — Василиса отошла от брата, возвращаясь к своему прежнему месту.
— Не подходите так близко, барышня! Если с вами что случится – на эшафот отправлюсь я, — пробормотал он и подозвал слугу, — Он мог услышать вас сквозь сон или учуять свежую кровь.
Лекарь отдал Петру колбу с лекарством и поспешил спрятаться за стол. Василиса даже не пошевелилась. Он не посмеет прогнать её.
Слуга с глухим стуком опустился на колени рядом. С удивительной ловкостью он снял с раны повязку. В нос ударил тот же запах, что исходил от заражённых. Василиса продолжала смотреть, борясь с приливающей к горлу желчью.
От десятка зубных отметин расходились воспалённые сосуды. Пётр окунул вату в фарфоровую чашку с отваром и стал стирать почерневшие сгустки. Он потянулся за бинтами, но Василиса опередила его. С молчаливого позволения она старалась накладывать ткань так, чтобы каждый виток ложился ровно. На мгновение ей показалось, что отец пошевелил рукой в ответ на прикосновение. Этими пальцами он гладил её волосы перед сном, перелистывал страницы в книгах и держал под локоть на вечерах. Это всё он же, сказала она себе.
— Когда он очнётся, — Василиса, не отпуская руки отца, обратилась к Петру почти шёпотом, — ты должен доложить об этом только мне.
Губы его дрогнули, словно он хотел ответить, но Пётр лишь обернулся, услышав шаги снаружи. Дверь отворилась, громко ударившись об стену. В комнату ворвался запах терпкого одеколона, а затем шагнул и сам адъютант Огнивцев. Золотой аксельбант на зелёном мундире тускло сверкнул и качнулся, когда он поклонился ей:
— Добрый вечер, — сказал Ипполит, опуская руку в белоснежной перчатке. Он продолжил говорить, повернувшись к Антону: — Я так и думал, что увижу вас здесь, поручик, согласно распоряжению ваш визит должен быть согласован с Советом...
— Оправдываться мне не в чем, если только вы не считаете преступлением визит к больному отцу, — Антон подошёл к нему, подняв по пути фонарь с пола. В голосе слышалось нескрываемое раздражение, — в таком случае идите и доложитесь Левицкому, как умеете.
— Я здесь не за этим, — Ипполит отступил назад, брезгливо сморщив нос. — Вас снова вызывают. Резцов очнулся.
Одно случайное движение, и стоявшая на краю кровати фарфоровая чашка полетела вниз. Пётр поймал её в полёте, и та замерла над полом. Ни капли лекарства не пролилось, и слуга быстро вернул её на место и отвернулся, словно ничего не произошло.
— Совет не может подождать? — спросила Василиса, провожая взглядом Петра. Плечи его дрогнули или у неё разыгралось воображение в полутьме.
— Простите, Василиса Егоровна, но мне предписано проводить вашего брата незамедлительно.
Сквозняк, пришедший с Ипполитом, колыхнул пламя свечей, и свет от них дрожью прошёлся по стенам. Балдахин снова колыхнулся, лекарь облегченно выдохнул, а Пётр звенел склянками.
«Он не обратится», — повторяла она себе, пытаясь не споткнуться о ковровые валики. Антон сжал её руку на прощанье. Она спросит обо всём позже, не под пристальным взглядом адъютанта.
— Доброй ночи, Василиса Егоровна. Мы ждём вас на завтрашнем вечере.
Василиса скрылась в своей спальне. Шаль упала на кресло, а мысли возвращали в комнату к отцу. Слова лекаря до сих пор прокатывались мурашками по коже. «Ребёнок Левицкого не превратился. Но и не очнулся», — она всё разглядывала тёмные очертания стены вдалеке, — «Я рада, что рядом с ним Пётр. Отец доверял ему...». Последний фонарь на стене крепости погас, когда она решила лечь в постель.
***
В дворцовом зале ей всё ещё чудился запах спирта и травы из отцовской спальни. Над головой плясали хрустальные подвески люстр. Небесный атлас её платья поблёскивал рядом с серебряными галунами мундира Антона. Он вёл её под руку, и сквозь тонкую подошву туфель она чувствовала холод пола.
— Гордеевы пришли... — донёсся до неё чей-то шёпот. Под грудью и на подоле переплетались ивовые ветви, символ их фамилии. Она чихнула, уловив сладковато-горький запах духов, смешанный с потом, и едва успела прикрыться веером.
— Приветствую вас! — их встречал председатель. В петлице его светло-серого фрака темнела алая роза. Левицкий сжал её руку, и от близости цветочного аромата в носу снова зачесалось.
— Вам стоило идти ко мне с просьбой о вашем отце, Василиса Егоровна. Мы же с вами как-никак родственники...
Его голос заглушал окружавший их шум. О том, что он – дальний родственник её матери, председатель любил вспоминать при каждой их редкой встрече.
— Уж поверьте, я пыталась.
— Есть ли улучшения в состоянии генерала? — спросил он, и офицеры за его спиной прервали беседу и прислушались к их разговору. — Его отсутствие для всех нас – огромный удар.
«Поэтому вы хотели казнить его поскорее?»
— Главное, что он продолжает бороться, — она пожала плечами и, наклонившись к нему в ответ, добавила, — простите, но я и сама забываю спросить у вас о сыне. Неужели он так и не пришёл в себя? Когда прошло уже больше двух месяцев...
На лице Левицкого не дрогнул ни один мускул. Она заметила, как офицеры потупили взгляды. Этого хватило.
— Болезнь бывает непредсказуема, Василиса Егоровна. — он несколько раз поправил манжет. Антон рядом с ней напрягся. — Для вас сделано исключение.
— Исключения бывают разные, — кивнула она и позволила брату увести её.
Только сейчас она заметила ёлку в самом центре. Украшенная пряниками и золочёными орехами, она казалась ей нелепой. Часы пробили девять. Музыка заиграла, пока где-то наверху отцу меняли повязку.
— Ты хочешь, чтобы нас втроём казнили? Говорить о его сыне...
— Я лишь напомнила председателю о том, что, когда дело касается личных вопросов, устав соблюдается не так строго.
— Ты не понимаешь...
Антон осёкся. Взгляд его скользил где-то сверху, пока не застыл. Василиса обернулась, пытаясь понять, что заставило его прекратить нравоучения.
— Пленный? — среди блеска и шума Резцов казался серой тенью, поэтому она и не приметила его сразу. От их прошлой встречи его отличала лишь накрахмаленная рубашка. В одном из гвардейцев, что стояли подле него, она признала Фомича. Всё выглядело так, будто они следят не за почтенным гостем, а за бочкой с порохом.
Пары встали друг напротив друга, готовясь к танцу. Подолы юбок закружились, сапоги застучали, а Илья с силой чихнул в рукав, перепугав свою стражу.