Глава 15. Перелесье
«Антон не в первый раз за стенами. Он скоро найдёт меня».
За оврагом тянулся ручей. Вода в нём не замерзала, а шла полосками белой пены. Полозья скрипели под тяжёлым грузом, и она боялась, что днище треснет под ними. Сани всё же оказались крепкими и привезли их в Перелесье. За перекошенным забором кучковались дома, крытые дранкой и снегом. Их окружали разные постройки, возле которых стояли лестницы, жерди и косы. На заколоченных окнах качались палки от метелок с привязанными пучками полыни.
— Я должен у матушки спросить позволения оставить вас на ночь, — Даниил, крестьянин, что ввёз их, натянул вожжи, — только вас она на порог не пустит.
Он кивнул на Елену.
— Вы ведь та… из леса. Отцу помогло ваше лекарство, но матушка не поймёт.
Колокольчик на лошади звякнул в последний раз. Дровни остановились у низенькой избы, нависающей прямо над берегом.
— Говорил тебе с местными не якшаться, — гневно прошептал ей Пётр.
— Они сами меня нашли.
В амбаре стояла ещё одна телега, на которой громоздились лопаты, кнуты и копья, обмотанные ветошью. Тусклый огонёк промелькнул в окнах дома.
— Елена, да? Укройтесь в бане, — Даниил указал на постройку в низине. Она спрыгнула в снег и побежала туда, куда он указал.
Дверь чуть не вырвалась из петель, когда из неё выскочила дородная женщина в ночной рубашке и наспех накинутом платке. Хозяйка шагала к ним, крепко сжимая деревцо копья. Её рыжая коса металась из стороны в сторону в такт шагам.
— Говорила тебе до темна вернуться! — ей пришлось встать на носочки, чтобы ударить сына по затылку. — А это кто такие?
Василиса и Илья стояли позади Петра, притаптывая окоченевшими ногами снег. Слуга отвечал ей с поклоном:
— Из-за нас ваш сын задержался. Мы - беглецы с Заречья. Идём в Двуград и просим у вас ночлега до утра.
Рядом из-за забора раздался собачий лай и тут же оборвался после глухого удара.
— Знаем таких. Муж мой тоже туда собирался да по дороге сожрали. Как же это вы на ночь-то удумали? Ещё и через лес?
— Как дочку мою, Устинью, цапнули, — он показал на Василису, — так и ушли.
Хозяйка подошла к ней и, приподняв за подбородок, стала осматривать глаза. Она обошла остальных, заглядывая каждому в лицо, и только тогда медленно опустила копьё.
— Только на ночь. И попрошу в бане обмыться, несёт от вас как от зверья. Давайте провожу, там вода ещё тёплая…
— Я сам, матушка! — поспешно вызвался Даниил. Она вскинула бровь, но всё же кивнула и вернулась в дом.
«Устинья… не забыть бы», — думала Василиса, медленно ступая за ним. Елена встретила её, высунувшись из дверей предбанника:
— Спасибо тебе, — она махнула Даниилу, — дальше мы сами.
Она затянула Василису внутрь, где её мигом окутали тепло и влага. Бальное платье упало на пол, и Елена, скомкав его, выбросила столичный атлас с драгоценной вышивкой в небольшое оконце. Зачерпнув из бочки воду, она разбавила её в шайке и вылила ей на голову. По ногам медленно стекала грязь вместе со светлыми прядями. Вода растворила боль в ноге, и Василиса, осмелев, провела ладонью по макушке, вырвав половину косы.
— Зачем же из дворца уходила? Там бы тебя не цапнули, — Елена протянула ей ковш. Кожа её отливала бронзой, и с плеч до лодыжек на ней белели полоски царапин.
— Так хотел мой отец, — ответила Василиса, чуть не пролив всю воду. — А вас почему в дом не пускают?
Она сморщила нос и потянулась за полотенцем:
— Не знают, чем отличается ведьма от санитарки.
— Вы - лекарь?
— Низшего класса.
За дверью раздался навязчивый стук, и Василиса поторопилась узнать то, что не давало ей покоя:
— Вы обмолвились, что наткнулись на кого-то в лесу.
Что-то маленькое шмыгнуло вдоль стены и скрылось под лавкой. Елена лишь пожала плечами:
— На гвардейцев. Должно быть, с Трипяти… Я только двоих видала: один — кудрявый и лупоглазый. А второй - черноволосый и с лицом как будто аршин проглотил.
«Антон! И, наверное, Огнивцев… А Пётр ничего не сказал».
Она быстро добежала до дома, боясь растерять всё тепло. Слуга попросил её молчать, чтобы та не выдала себя, и Василиса отвечала хозяйке сухими кивками. Теперь ей приходилось притворяться немой.
Варвара Анатольевна представилась вдовой местного старосты, исполняющей теперь обязанности мужа. Из большого сундука она высунула старый серый сарафан, который пришлось подвязывать бечёвкой на поясе, чтобы Василиса в нём не утонула. За столом, покрытым домотканой скатертью, стояла большая печь, усыпанная горшками и кастрюлями. Стены и потолки были унизаны образами вперемешку с белыми букетами засохших цветов. Медленно отхлёбывая из своей кружки и жуя затвердевшее пшено, Василиса вспоминала о дворце, сахарном печенье и рисовой каше, которую обычно ела на завтрак.
— А матушка твоя где? Небось померла? Хотя что я лезу… Оно что мужа тяжко, что без жены. Ты, должно быть, в доме служила? Руки белые, как у барышни.
Вернувшийся Пётр спас её от ответов. Хозяйка проводила их к лавке, накрытой простынёй. И когда она оставила их, он, не спрашивая, задрал ей подол. Василиса дёрнулась, но он лишь провёл пальцем по краю раны:
— Болит?
— Нет.
Он продолжал глазами искать хоть какие-то изменения: тёмные прожилки, кровь или жар. Не найдя ничего, Пётр выдохнул и отпустил её ногу.
— Я хочу видеть отцовские письма, — от страха она говорила громче, чем хотела.
— Не сейчас.
— Когда?
— Когда мы будем в городе.
Ей хотелось напомнить и о брате, но от шагов Варвары Анатольевны заскрипел пол, и Василиса отступила.
«Он будет осторожнее, если поймёт, что я ему больше не верю». Положив голову на руку, она провалилась в сон без сновидений. Спустя час, а может и меньше, она скатилась со скамьи на пол. Из темноты на половицах на неё смотрели два маленьких блестящих глаза. Василиса заставила себя подняться, и когда она упала во второй раз, уже рассветало.
— Устенька, раз уж ты проснулась, сходи за водицей к реке, — хозяйка склонилась над ней, помогая подняться.
Она всунула ей овчинный тулуп и заторопилась к печи, перешагнув по пути через спящего Илью. Мелкие пуговицы путались в пальцах, пока Василиса неотрывно смотрела на сумку Петра, стоявшую у порога. Его не было в доме, но не успела она сделать и шага, как ей дали ведро. Проходя мимо стола, она заметила зубчатый нож и застыла. Илья дремал, хозяйка стояла к ней спиной, и Василиса протянула к нему руку.
— А нож тебе зачем? — Варвара Анатольевна застала её врасплох.
— Вдруг… упырь, — промямлила она, косясь на Илью. Он перевернулся на бок.
— В последнее время у нас тихо, но если тебе так будет спокойнее, — хозяйка с пониманием кивнула и добавила, — целься в глаз и беги.
Василиса положила нож в карман и, наспех обув валенки, выскочила наружу. В дневном свете Перелесье выглядело страшнее, чем ночью. На протоптанной тропе снег лежал почти нетронутым, и каждый её шаг сопровождался грохотом жестянки и хрустом. Она не понимала, почему продолжает идти к реке, когда ей стоило бросить всё и мчаться к лесу, где был её брат. «Если я заблужусь? Да с этим ножом что упыря, что разбойника только рассмешить можно. И письма…». У тёмной проруби толпились женщины и дети. Клонясь к густой воде, они наполняли свои бадейки и недоверчиво поглядывали на Василису. Ноги заскользили по ледовой корке, но её подхватили, не дав упасть. Сзади раздалось тяжёлое дыхание Ильи.
— Варвара Анатольевна послала помочь тебе, говорит, что ты похожа на юродивую.
Волчий мех на его шубе свалялся и покрылся пылью, собранной с пола.
— Наверное, отчасти.
Илья подобрал рукава, свисающие почти до колен, и забрал у неё ведро. Василиса понимала, что вся его доброта и забота в лесу были беспокойством за пленницу. «Если так можно называть того, кто добровольно позволил себя увести. Юродивая и впрямь подходит, куда больше».
Местные тут же зашептались о чём-то, показывая на них пальцами. Илья, не обращая на них внимания, деловито подошёл к пробитой лунке и опустил туда ведро. Вода с осколками льда расплескивалась по снегу, пока он возвращался.
— Повсюду одни женщины и дети… — сказала Василиса, ей не хотелось возвращаться, и она замедляла каждый свой шаг.
— Обычное дело. Мужья либо на службе, либо кормят червей или ещё кого.
— Деревни ведь должны охранять гвардейцы. Где они?
Илья обернулся, и Василиса замерла.
— В крепости, где же ещё? Тебе ли не знать.
Он протянул ей руку, помогая взобраться на сугроб. Мимо них, по дороге, пронеслась стая собак. Их лай перешёл в оглушительный гам, устремившийся прямиком к забору. Василиса и Илья застыли, обернувшись на болтающиеся на петлях ворота. Кони с глазами в красных жилках влетели во двор.
Василиса узнала всадников. Всех, кроме одного: впереди скакал адъютант, позади плёлся Фомич, ведя за поводья лошадь без седока, рядом с ним - казак. В одной руке он сжимал поводья, а другой держал чьё-то тело, прижатое к седлу.
— Василиса, не надо, — шепнул ей Илья.
«Надо, — сказала она себе, — я достаточно позволяла водить себя за нос».
Её крик оборвался, когда Пётр зажал ей рот. За лаем и топотом она не услышала его шагов, и теперь лежала под ним в снегу. Гвардейцы были уже у дома старосты, когда перед ней захлопнулись двери амбара.