Тридцать лет спустя, третий ряд у окна

В хозяйственном на Сортировской пахло стружкой, олифой и почему-то арбузом — рядом стоял ящик с освежителями воздуха.

Аркадий Львович выбирал шпингалет. Он всегда выбирал долго: брал в руки, поворачивал, смотрел на просвет, будто проверял монету на подлинность. Ему было семьдесят один, он был в кепке и в куртке цвета мокрого асфальта, и продавщица уже дважды спросила, помочь ли ему.

— Я сам, — сказал Аркадий Львович. — Я просто посмотрю.

Продавщица пожала плечами и ушла к кассе, где девушка с зелёными волосами считала returnValue бутылки. Аркадий Львович остался у стеллажа. Он держал в руке шпингалет и думал не о шпингалете. Он думал о том, что надо купить шпингалет, и одновременно не думал ни о чём, а просто стоял в хозяйственном магазине в конце сентября, и ему было семьдесят один, и ноги гудели, и дома ждала квартира, в которой четвёртый месяц не закрывалась дверь на антресоль.

Жена говорила: «Аркаша, ну купи любой». Дочь говорила: «Пап, закажи на Озоне». Он кивал и не заказывал, и не покупал, а приходил сюда, в хозяйственный, и стоял у стеллажа, и выбирал. Это была не привычка. Это было — как сказать — способ не быть дома. Дома было тихо. Дома было пусто в том особом смысле, когда пустота состоит из слишком многих вещей. Книг, папок, фотографий в строгих рамках, чашки Лидии Сергеевны на верхней полке — Лидия Сергеевна умерла в марте, и чашка стояла, и Аркадий Львович не мог её убрать, и не мог из неё пить, и не мог разбить.