Светлый прямоугольник на ковре

Павел вернулся в Пышму в конце апреля, в четверг, на попутке от Камышлова.

Мать числа не знала — он не сказал. Она пришла из пекарни в четыре, а он сидел на ступеньках в куртке, с сумкой между ног, и курил. Ей потом полдня было стыдно, что первое, что она сказала, было: «Ты куришь?»

Дом стоял как стоял. Половик у порога тот же. Клеёнка в клетку. Над диваном на ковре — гармонь. Тульская, вишнёвая, с перламутровыми пуговками, дедова, Фёдора Кузьмича. Она висела на двух гвоздях с семьдесят восьмого года, и мать раз в неделю протирала её тряпкой, как икону.

Павел на неё не посмотрел.

Он вообще мало на что смотрел в первые дни. Ел стоя у окна, спиной к стене. Спал на полу возле батареи, хотя кровать была застелена свежим. От того, как хлопала калитка, у него сводило плечи, и он это прятал — отворачивался, тёр шею.

Мать не спрашивала. Она варила щи, гладила его футболки, приносила из пекарни бракованные булки с трещиной и раскладывала их на столе горкой. На пятый день не выдержала: