# Светлый прямоугольник на ковре

Марина Северова

Павел вернулся в родной посёлок в конце апреля, и мать сразу поняла: приехал не тот, кто уезжал. Над диваном по-прежнему висит дедова тульская гармонь, на которой он играл на всех местных свадьбах. Он снимает её со стены — и уносит в сарай.

## Светлый прямоугольник на ковре

Павел вернулся в Пышму в конце апреля, в четверг, на попутке от Камышлова.

Мать числа не знала — он не сказал. Она пришла из пекарни в четыре, а он сидел на ступеньках в куртке, с сумкой между ног, и курил. Ей потом полдня было стыдно, что первое, что она сказала, было: «Ты куришь?»

Дом стоял как стоял. Половик у порога тот же. Клеёнка в клетку. Над диваном на ковре — гармонь. Тульская, вишнёвая, с перламутровыми пуговками, дедова, Фёдора Кузьмича. Она висела на двух гвоздях с семьдесят восьмого года, и мать раз в неделю протирала её тряпкой, как икону.

Павел на неё не посмотрел.

Он вообще мало на что смотрел в первые дни. Ел стоя у окна, спиной к стене. Спал на полу возле батареи, хотя кровать была застелена свежим. От того, как хлопала калитка, у него сводило плечи, и он это прятал — отворачивался, тёр шею.

Мать не спрашивала. Она варила щи, гладила его футболки, приносила из пекарни бракованные булки с трещиной и раскладывала их на столе горкой. На пятый день не выдержала:

— Паш. Сыграл бы.

Он вышел в сени и вернулся не сразу. Потом снял гармонь со стены — мать успела подумать: слава богу, — и унёс в сарай, и поставил на верстак между банками с гвоздями.

На ковре остался светлый прямоугольник. Ковёр за сорок лет выгорел весь, а под гармонью нет.

Ночью мать плакала на кухне, тихо, в вафельное полотенце, чтобы не слышал. Он слышал. Он всё теперь слышал не так: правым ухом хорошо, левым — гул, будто в него вставили ракушку. Врач в госпитале сказал, что частично восстановится, а частично нет, и не уточнил, какая часть какая.

В посёлке его помнили другим. Пашка Ерохин был в Пышме первый гармонист: свадьбы, проводы, девятое мая у клуба, где всегда ветер и всегда рвёт из рук ноты, которых он и не держал. В семнадцать его звали в Камышлов, в ансамбль. Не поехал. Играл он не как учили, играл, как дышал, и подбирал с одного раза что угодно, хоть из телевизора.

Теперь он не отличал, где до, а где ре.

В начале мая пришла Валентина Ильинична из клуба — в кофте с блёстками, с бумажкой, где был расписан порядок концерта. Сказала, что девятого будет как всегда, что ждут, что Зинка споёт, что без гармони уже который год не то. Мать поставила чайник и слишком долго резала хлеб.

— Не буду, — сказал Павел от окна.

— Пашенька, ну хоть две вещи.

— Не буду.

Валентина Ильинична ушла, забыв бумажку на клеёнке. Мать её не убирала неделю, а потом убрала.

Соседский Гришка, восьми лет, лазил к ним в сарай за велосипедной камерой. В середине мая Павел услышал оттуда тянущий мучительный звук — будто резали свинью. Он дошёл до сарая в три шага.

Гришка сидел на чурбаке, гармонь лежала у него на коленях боком, неправильно, и он растягивал мехи обеими руками, как гармошку из бумаги.

— Дай сюда.

Пацан вскочил. Павел взял гармонь — и руки взяли её сами, поперёк, под низ, как берут ребёнка, — сел на чурбак и понял, что держит её впервые за два года.

Мех был мягкий, разношенный. Пахло старым лаком, соляркой и мышами.

Он тронул кнопку. Услышал гул. Тронул вторую — тот же гул. Хотел встать, повесить её на гвозди и пусть висит, и пусть светлый прямоугольник, и всё.

В дверях сарая стояла мать. В халате, руки в муке, — прибежала прямо от квашни.

Она ничего не сказала. Она беззвучно, одними губами, начала: «Ой, то не ве-чер» — так, как пела ему, когда он в третьем классе разучивал и путал.

Он смотрел ей на губы и вёл за ними. Слух его обманывал, пальцы — нет. Три раза он сваливался в чужой лад, и мать останавливалась и начинала с того же места, терпеливо, как с маленьким.

Гришка сел на пол и смотрел то на него, то на неё.

Играл он плохо. Он это знал, потому что видел, как Гришка морщится на верхних. Но мать держала губы ровно, и он шёл за ней, и к концу третьего куплета мех вздохнул, вошёл до упора, и в сарае стало тихо. Слышно было только, как за стеной у соседей работает насос.

— Пятую пуговку заедает, — сказал Павел. — Разбирать надо.

— Разбери, — сказала мать.

Он разбирал её три вечера, разложив на газете все планки, и мать ходила мимо и не мела в сарае, чтобы не поднимать пыль.

На гвозди над диваном он гармонь не повесил. Поставил на подоконник в кухне, где солнце и откуда видно улицу.

Мать не переспросила почему. Стала протирать её там.