Сад на вырост

Люба умерла в феврале, а сад остался, и Сергей Дмитриевич первое время всерьёз думал его свести. Не из злости. Просто он не понимал, зачем ему двадцать соток в Ольхах, где каждый куст надо было чем-то поливать, чем-то поить и от чего-то опрыскивать, а он за тридцать восемь лет работы на плавском заводе не научился отличать смородину от крыжовника без ягод. Не научился — хотя и не старался, если честно, потому что не было нужды. Нужда была в другом: в том, чтобы в шесть тридцать встать, в семь десять быть на проходной, в семь пятнадцать — в цеху, и до шестнадцати тридцати стоять у станка, и потом домой, и потом ужин, и потом телевизор, и потом спать, и на следующий день то же, и через день то же, и так тридцать восемь лет, и сад был Любин, как кухня была Любина, как календарь прививок на холодильнике был Любин, как всё в доме было Любино, а его была работа, и гараж, и рыбалка по весне, и больше ничего, и этого хватало, потому что так устроено, и так было устроено тридцать восемь лет, и нельзя было всё это развернуть и переделать в шестьдесят два, когда жена умерла и оставила ему двадцать соток, которые он не знал, как держать в руках.