Белый налив

Николай Петрович Гущин просыпался в пятом часу, раньше петухов, и первым делом смотрел в окно на забор.

Забор был новый, ровный, из профнастила цвета вишни, и стоял он неправильно. Двадцать лет неправильно. Весной девяносто девятого Валерка Шмаков нанял двух мужиков из Кимр, они за день выкопали старые столбы и вынесли границу на шестьдесят сантиметров – и вместе с этими сантиметрами на чужую сторону ушла яблоня. Белый налив. Ее сажал отец Гущина в пятьдесят восьмом.

К августу яблоки делались прозрачными: посмотришь на солнце – видно семечки. Тамара варила из них варенье, которое и не варенье вовсе, а мутный теплый янтарь, и каждый год ругалась, что налив разваливается в кашу.

Тамары не было одиннадцать лет. Яблоня стояла.

В Сосновке под Кимрами сорок два дома, зимой жилых девятнадцать, и все знали, что Гущин со Шмаковым не разговаривают. Не враждуют: не дерутся, в администрацию не пишут. Просто не здороваются. Идет Валерий Игнатьевич по улице навстречу – Гущин смотрит на провода. Стоит Гущин у колонки – Шмаков пережидает за углом магазина. Двадцать лет – это долго только на словах. На деле это привычка, как поясница на перемену погоды.