Кому часы

Мать умерла в феврале, в самую наледь.

Хоронили её в Вязниках, на старом кладбище за оврагом, где земля в эту пору не копается, а берётся ломом. Двое кладбищенских рабочих по очереди били в промёрзший грунт, останавливались, дышали в рукавицы и снова били. Каждый удар отдавался сухим железным звоном, будто под снегом лежала не земля, а огромная ржавая плита.

Гроб опускали медленно. Верёвки скрипели. Клавдия смотрела не на яму, а на материнские валенки, оставшиеся в пакете у ограды. Их зачем-то привезли с собой, хотя мать хоронили в новых ботинках, купленных на рынке возле автостанции. Валенки были старые, подшитые, с тёмными пятнами соли на боках.

Сергей стоял чуть поодаль, в дорогом пуховике, который казался здесь слишком новым и слишком лёгким. Он прилетел из Сургута с женой Ритой, почти не спал двое суток, говорил мало и всё время растирал большим пальцем костяшку указательного.

Когда стали бросать землю, Рита вздрогнула от первого удара по крышке. Клавдия — нет. Она уже слышала этот звук заранее, ещё ночью, когда сидела возле матери в больничной палате и смотрела, как та дышит — редко, с остановками, будто каждый раз решает, стоит ли делать следующий вдох.