Раздел

На девятый день, когда убрали со стола, тётя Валя сказала:

— А квартиру-то будете продавать?

Она сказала это просто так, без задней мысли, как говорят соседки, — и в комнате стало тихо.

Клавдия собирала тарелки. Она поставила стопку обратно и посмотрела на брата.

— Будем, — сказал Сергей.

— Будем, — согласилась Клавдия.

— Ну и правильно, — сказала тётя Валя. — Чего ей стоять. Стоять будет — растащат. У нас в третьем подъезде Мироновы стояла полгода, так там батареи срезали.

Рита, сидевшая на краешке дивана, поправила скатерть.

— А как делить будете? — спросила тётя Валя.

— Пополам, — сказал Сергей.

— Ну да, ну да, — сказала тётя Валя и покивала. — Оно, конечно, по закону пополам. Хотя Клавдия-то...

Она не договорила. Она была неглупая женщина, тётя Валя, и умела вовремя останавливаться, но фраза уже вышла и повисла над столом с недоеденной кутьёй.

— Что Клавдия? — спросил Сергей.

— Ничего, Серёженька, ничего, — быстро сказала тётя Валя. — Я так.

— Нет, вы договорите.

— Серёж, — сказала Клавдия.

— Я хочу услышать.

Тётя Валя посмотрела на него, потом на Клавдию, поджала губы и всё-таки сказала:

— Клавдия при матери восемь лет. Я ж рядом живу, я видела. Она к ней и утром, и вечером, и в выходные. И судно выносила, и стирала.

— Я в курсе, — сказал Сергей.

— Ну и всё, — сказала тётя Валя. — Больше ничего не говорю.

Она встала, поблагодарила, взяла свой пакет и ушла, и в прихожей ещё минут пять было слышно, как она надевает боты.

Когда дверь закрылась, Рита сказала:

— Серёж, поехали в гостиницу.

— Погоди.

— Серёж.

— Я говорю — погоди.

Клавдия стояла у стола со стопкой тарелок.

— Ты чего-то хочешь сказать? — спросила она.

— Ничего, — сказал Сергей. — Я просто не люблю, когда за меня говорят соседи.

— Она не за тебя. Она про меня.

— Одно и то же, — сказал Сергей.

Он тоже встал.

— Клав, давай в среду квартиру разберём, — сказал он. — Я в пятницу улетаю.

— Давай.

— И давай без этого.

— Без чего? — сказала Клавдия.

Он не ответил, взял пуховик и вышел, и Рита пошла за ним, и в дверях обернулась и сказала «спасибо за стол» таким голосом, каким говорят коллеге на поминках чужого человека.

Делить пошли в среду, потому что Сергей улетал в пятницу и надо было успеть.

Материнская квартира стояла нетопленая четвёртую неделю. Клавдия открыла своим ключом, и на них дохнуло тем особенным холодом, какой бывает только в пустом жилье: не уличным, а стоячим, с запахом мокрой извёстки и старой мебели.

Рита осталась в машине. Сказала, что ей нечего там делать, и это было правильно, и Клавдия ей за это была почти благодарна.

— Ну, — сказал Сергей, — давай по-быстрому.

Он снял пуховик и повесил его на гвоздь в прихожей — на тот самый, где сорок лет висело отцовское. Клавдия посмотрела на это и ничего не сказала.

Начали с кухни.

Кухня была шесть метров, с газовой колонкой и клеёнкой на столе. На подоконнике стояли три банки — с гречкой, с рисом и с чем-то серым, чего Клавдия не опознала. На холодильнике лежала стопка целлофановых пакетов, разглаженных и сложенных вчетверо: мать всю жизнь мыла пакеты и сушила их на батарее.

— Это что? — спросил Сергей, кивнув на пакеты.

— Пакеты.

— Зачем ей столько?

— Затем, — сказала Клавдия. — Она сорок шестого года рождения. Ты у неё хоть раз видел, чтоб что-то выбросили?

— Холодильник, — сказал Сергей.

— «Бирюса», семьдесят девятого, — сказала Клавдия. — Морозит хорошо, только дверь не держит, я туда бумажку подкладывала.

— Тебе надо?

— Нет.

— И мне нет, — сказал Сергей и записал в блокнот: «холодильник — продать». Он взял блокнот с собой, и это Клавдию с самого начала как-то нехорошо задело: он приехал хоронить мать с блокнотом.

Дальше пошло легко.

Сервиз — Клавдии, потому что у Риты свой, немецкий. Ковёр со стены — никому, свернуть и на балкон. Кастрюли — Клавдии. Стиральная машина «Малютка» — на выброс. Телевизор — соседке тёте Вале, она давно просила.

— Гараж, — сказал Сергей.

Клавдия помолчала.

— Гараж отцовский.

— И что? Отцовский, а стоит. Машины нет, гараж есть. Продать?

— В нём Витькина картошка, — сказала Клавдия. — Он там ямку выкопал, у него в квартире негде.

— Витька у нас теперь картошку выращивает?

— Витька у нас теперь на инвалидности, — сказала Клавдия ровно. — Три года как.

Сергей отвернулся к окну.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет гараж вам.

— Не надо мне «пусть будет».

— Клав, я не в том смысле.

— Я знаю, в каком ты смысле, — сказала Клавдия и пошла в комнату.

Шкаф разбирали дольше всего.

Клавдия снимала с плечиков и складывала на кровать: пальто драповое, зимнее, тяжёлое, как броня; второе пальто, демисезонное, в котором мать ходила лет двадцать; три платья; кофты; юбку синюю, в которой её и похоронили бы, если бы Клавдия не купила новое.

— Это куда? — спросил Сергей от двери.

— В церковь отнесу, — сказала Клавдия. — Там принимают.

— А это?

Он держал в руках шаль. Пуховая, серая, с кистями, растянутая на плечах до формы материнской спины.

Клавдия взяла её у него и вдруг поднесла к лицу.

Шаль пахла матерью.

Клавдия постояла так секунды три, потом опустила руки и сказала ровным голосом:

— Эту себе оставлю.

Сергей отвернулся.

На антресолях нашлись фотографии — в двух коробках из-под обуви и в одном альбоме с бархатной обложкой.

Они сели на пол и стали смотреть, хотя оба понимали, что это займёт час и что за час они не разберут ни одной комнаты.

Вот отец в пиджаке, на фоне ковра. Вот мать молодая, худая, с высокой причёской, смеётся, и рядом чужая женщина, которой никто уже не вспомнит. Вот они с Сергеем на речке: ему шесть, ей восемь, оба в трусах, и у Сергея на животе полоса от резинки.

Вот дед. Один снимок, послевоенный, у него на груди медали и он смотрит в объектив без всякого выражения.

— Ты его помнишь? — спросил Сергей.

— Плохо, — сказала Клавдия. — Он умер, мне восемь было. Помню, что у него руки холодные всегда.

— А я вообще не помню.

Клавдия положила фотографию обратно.

В комнате стояла «Зингер».

Машинка была бабкина, ножная, с чугунной станиной в узорах и деревянной крышкой, которую снимали как крышку с гроба. Мать шила на ней до последнего — не потому, что нужно было, а потому, что руки просили.

— «Зингер», — сказал Сергей от двери.

— Себе возьму, — сказала Клавдия.

— Бери.

— Даже спорить не будешь?

— А чего спорить, — сказал он. — Мне её что, в Сургут самолётом?

Клавдия провела рукой по крышке. Пыль легла на ладонь толстым серым слоем.

Вот в этом и было всё дело, подумала она. Всё, что стоило спорить, он не мог увезти. Он и не спорил, и получалось, что она забирает всё, и получалось, что она жадная, — а на самом деле она забирала просто потому, что оставалась.

Разошлись за полтора часа.

Списки в блокноте выглядели аккуратно: слева — Клавдии, справа — на продажу, внизу отдельной строкой — «раздать».

— Всё вроде, — сказал Сергей, перечитывая. — Квартиру риелтору отдаём, я договорился, он в понедельник приедет смотреть. Пополам, как договорились.

— Как договорились, — сказала Клавдия.

Они постояли молча посреди пустеющей комнаты.

И тут Сергей посмотрел на стену.

— А часы?

Часы висели там, где висели всегда, — между окном и шкафом, на кованом крюке, вбитом в стену ещё до них.

Большие, тёмного дерева, с застеклённым коробом, за стеклом — латунный маятник и две гири на цепях. Циферблат белый, эмалевый, с чёрными римскими цифрами, и по нижнему краю мелкая надпись готическим шрифтом, которую никто в семье не мог прочесть и которую все за шестьдесят лет привыкли считать доказательством.

Дед привёз их из Кёнигсберга в сорок шестом.

Это была главная семейная легенда: как дед, старшина, вёз эти часы через полстраны в теплушке, укрыв шинелью, как их у него дважды пытались отнять и как он на станции в Смоленске трое суток не спал, потому что боялся заснуть и не углядеть.

Клавдия слышала эту историю раз двести.

— Часы, — повторила она.

— Ну да, — сказал Сергей. — Часы. Их куда?

Они оба посмотрели на стену.

Часы стояли. Стрелки показывали без двадцати три — они показывали без двадцати три уже лет двенадцать, с тех пор как мать перестала их заводить, потому что бой её будил.

— Тебе надо? — спросил Сергей.

— Нет, — сказала Клавдия.

Она сказала это раньше, чем подумала. И тут же поняла, что сказала правду: не надо. Куда их? У неё двушка с низкими потолками и стенка на полкомнаты, и куда она денет этот тёмный ящик, который весит килограммов пятнадцать и не ходит.

— Ну и мне не надо, — сказал Сергей.

— Как это не надо?

— А вот так. У меня в квартире дизайн, Клав. У меня там всё светлое.

— Дизайн, — повторила Клавдия.

— Ну а что ты хочешь, чтоб я тебе сказал?

— Ничего я не хочу, — сказала Клавдия. — Просто это дедовы часы.

— Ну дедовы. И что?

И вот тут внутри у неё что-то щёлкнуло — тихо, как щёлкает выключатель в соседней комнате.

— То, — сказала она. — То, что дед их через полстраны вёз.

— Клав, деду в сорок шестом было двадцать три года, — сказал Сергей терпеливо. — Он их вёз, потому что тогда все везли. Все везли, кто что мог. Это не подвиг, это трофей.

— Не смей.

— Что не сметь-то?

— Так про деда говорить.

Сергей посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

— А, — сказал он. — Ну да. Ты ж у нас хранительница.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты скажи.

— Да ничего, Клав, — сказал он, отворачиваясь. — Забудь.

— Сергей.

Он остановился.

— Ну хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты всю жизнь у нас при матери, при доме, при памяти. Я плохой, я уехал. Это я уже двадцать лет знаю, мне мама каждый раз по телефону...

Он осёкся.

— Что мама каждый раз? — сказала Клавдия.

— Ничего.

— Нет уж. Что она тебе каждый раз?

Сергей засунул руки в карманы.

— Ничего плохого, — сказал он. — «У Клавы то, у Клавы сё». «Клава вчера приходила, картошки натёрла, оладьи пекли». Как отчёт, понимаешь? Каждый раз. Я звоню — мам, как ты, а мне полчаса про то, какая ты у нас хорошая.

Клавдия смотрела на него.

— И тебя это раздражало.

— Меня это убивало! — сказал Сергей и тут же понизил голос, будто испугался, что в пустой квартире кто-то услышит. — Клав, ты не понимаешь. Я оттуда, из Сургута, звоню — а мне будто счёт зачитывают. Смотри, какая дочь, и смотри, какой ты.

— А ты какой? — спросила Клавдия.

Он не ответил.

— Ты, Серёж, за двадцать лет пять раз приезжал, — сказала она. — Я считала. Пять. Девяносто седьмой, две тысячи первый, шестой, одиннадцатый и вот теперь.

— Я работал.

— Все работают.

— Я вахтой работал, Клава! — сказал он. — Месяц через месяц, а в межвахту у меня дети и ипотека!

— На отцовы похороны ты не приехал.

Сергей замер.

— Я был в море.

— Ты был на Ямале.

— Клава, я не мог сорваться!

— Отца хоронили в четверг, — сказала Клавдия. — Мать три дня в окно смотрела. Она мне не говорила, что тебя ждёт, она вообще ничего не говорила. Она просто в окно смотрела.

— И ты мне это одиннадцать лет...

— Двенадцать, — сказала Клавдия. — Он в тринадцатом умер.

Сергей сел на стул и провёл рукой по лицу.

— Клав, — сказал он. — Ты знаешь, что я тогда сделал? Я в тот день на буровой отработал смену, вернулся в вагончик и напился так, что меня чуть не списали. Мне мастер сказал: Серёга, ещё раз — и полетишь домой без расчёта. А у меня Ленка в институт поступала.

Клавдия молчала.

— Это, конечно, не оправдание, — сказал он.

— Не оправдание, — согласилась она.

— А у меня Витька и мать, — сказала Клавдия. — И знаешь что? У меня тоже был вариант. Меня Толик в девяносто восьмом в Ярославль звал. Я не поехала.

— Ну и зря.

— Что?

— Зря, говорю, не поехала, — сказал Сергей. — Никто тебя не держал, Клав. Ты сама осталась. А теперь всю жизнь мне это в лицо.

Клавдия почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Никто не держал, — повторила она.

— Никто.

— А кто бы её мыл? — сказала Клавдия. — Восемь лет, Серёж. Восемь лет, как у неё нога отнялась. Кто бы её мыл? Ты? Из Сургута?

— Я деньги давал!

— Ты не давал.

Сергей замолчал.

Клавдия видела, как у него дёрнулась щека.

— Что? — сказал он очень тихо.

— Ты не давал денег, — сказала Клавдия. — Ни разу. За все восемь лет ни рубля. Я всё покупала: памперсы, лекарства, каталку эту, будь она неладна, четырнадцать тысяч. Я одна.

Он смотрел на неё.

— Клава, — сказал он. — Ты сейчас соображаешь, что говоришь?

— Соображаю.

— Я маме двенадцать лет присылал деньги, — сказал Сергей. — Каждый месяц. С две тысячи двенадцатого. Пятнадцать тысяч, потом двадцать, последние года три — двадцать пять.

Клавдия засмеялась.

Смех вышел злой и короткий, и она сама услышала, как некрасиво он прозвучал в пустой комнате.

— Не ври, — сказала она.

— Я не вру.

— Серёж, я знаю, сколько у неё было. Пенсия двенадцать сто. Я ей каждый месяц продукты, я ей на лекарства, я...

— Клава.

— Она бы мне сказала!

— Клава, — сказал Сергей. — У меня переводы в приложении. Все. За двенадцать лет.

Он достал телефон.

Клавдия стояла и смотрела, как он тычет пальцем в экран — неловко, не попадая, потому что руки у него тоже дрожали, — и как экран освещает снизу его лицо, и как он поворачивает телефон к ней.

Она не хотела смотреть.

Она посмотрела.

Список шёл сверху вниз, длинный, однообразный: «Перевод. Т. Нина Фёдоровна К. 25 000». Дата. «Перевод. Т. Нина Фёдоровна К. 25 000». Дата. И так, и так, и так — она прокручивала пальцем, а он всё не кончался.

Последний был двенадцатого февраля.

За четыре дня до смерти.

Клавдия отдала ему телефон и села на стул.

Стул был жёсткий, венский, с продавленным сиденьем. Она сидела на нём прямо, как в поликлинике, положив руки на колени.

— Двенадцать лет, — сказала она.

— Двенадцать.

— Куда же они девались?

Сергей не ответил.

Клавдия подняла голову и посмотрела на него — и увидела, что он думает о том же самом.

— Она их не тратила, — сказал он.

— Как это не тратила?

— А так. Клав, ты же сама говоришь — ты всё покупала. Продукты твои, лекарства твои, каталка твоя. Она их не тратила.

— Тогда где они?

Они посмотрели друг на друга.

Потом, не сговариваясь, оба повернули головы к стене.

Часы висели на своём крюке — тёмные, тяжёлые, остановившиеся без двадцати три.

— Да ну, — сказала Клавдия.

— Ты стремянку где держишь? — сказал Сергей.

— В гараже, — сказала Клавдия. — Под картошкой.

И они оба вдруг засмеялись — коротко, нервно, оба разом, — и от этого смеха стало легче и страшнее одновременно.