За циферблатом

Перед тем как лезть, они постояли минуты две.

Просто стояли посреди комнаты и смотрели на стену, и никто не двигался с места.

— Может, там ничего нет, — сказала Клавдия.

— Может.

— Может, она их в банк отнесла. На книжку.

— Клав, — сказал Сергей. — Ты помнишь, что она про банки говорила?

Клавдия помнила. Мать говорила: «Я им один раз в девяносто первом поверила».

— Ну и тогда где? — сказала Клавдия. — Я всю квартиру знаю. Я тут восемь лет по три раза в неделю. Я и в диван смотрела, и под матрас, когда бельё меняла.

— А туда лазила? — сказал Сергей и кивнул на часы.

— Туда? — Клавдия посмотрела на тёмный короб на стене. — Серёж, туда никто не лазил. Их даже с гвоздя не снимали ни разу. Их когда обои клеили, так и клеили — вокруг.

И вот тут она сама услышала, что сказала.

Единственное место в квартире, куда за шестьдесят лет не залезал ни один человек.

Стремянки в квартире не было, была табуретка.

Сергей влез на неё в носках, потому что ботинки уже снял, и Клавдия придерживала табуретку двумя руками, хотя от этого не было никакого проку.

— Тяжёлые, зараза, — сказал он сверху.

— Ты не рви, там крюк.

— Вижу я крюк.

Он снял их с двух попыток. На второй руки сорвались, часы качнулись, внутри звякнули гири, и Клавдия ахнула так, будто уронили ребёнка.

Часы поставили на стол.

На обоях осталось светлое пятно — прямоугольник, ровно по размеру, только с бахромой по краям от пыли. Клавдия смотрела на это пятно и думала, что за шестьдесят лет обои в комнате переклеивали трижды, а пятно оставалось, потому что часы каждый раз вешали на то же место.

— Ну, — сказал Сергей.

Задняя стенка держалась на четырёх шурупах. Отвёртки не нашлось, Сергей открутил кухонным ножом, ломая лезвие и матерясь вполголоса.

Клавдия стояла рядом и не помогала.

Ей вдруг сделалось так страшно, как не было ни в больнице, ни на кладбище. Потому что сейчас — она это знала совершенно точно — сейчас откроется, и всё, что она думала двадцать лет, придётся пересобирать заново, а она не была уверена, что у неё на это хватит сил в пятьдесят четыре года.

Последний шуруп вышел.

Сергей снял стенку.

Клавдия зажмурилась.

— Ну? — сказала она, не открывая глаз.

— Погоди.

— Что там?

— Погоди, говорю.

Внутри было пыльно и пахло старым деревом и машинным маслом. Механизм — латунный, в зелёных пятнах — стоял мёртво. Гири висели внизу на цепях.

А в нижней части короба, там, где пустое место под маятником, лежал свёрток.

Обыкновенный полиэтиленовый пакет, туго свёрнутый и перетянутый резинкой. Толстый.

Сергей вытащил его и положил на стол.

— Открывай ты, — сказал он.

— Почему я?

— Потому что.

Клавдия сняла резинку. Пакет был свёрнут в несколько слоёв, и разворачивался он медленно, шурша.

Внутри лежали конверты.

Обыкновенные почтовые конверты, белые, немаркированные, — штук сто, а может, больше. Они лежали стопкой, аккуратно, перехваченные посередине ещё одной резинкой, и на каждом сверху материнским почерком была написана дата.

Клавдия взяла верхний.

«12 февраля».

Она надорвала его — руки не слушались, конверт надорвался криво, — и внутри оказались деньги. Пятитысячные, пять штук.

— Господи, — сказала она.

Сергей взял следующий. «12 января». Тоже двадцать пять.

Клавдия села.

Они разбирали стопку минут сорок, молча, раскладывая по столу. Конвертов оказалось сто тридцать восемь. Не во всех была одинаковая сумма: в ранних, за двенадцатый-пятнадцатый годы, лежало по пятнадцать тысяч, потом по двадцать.

В прихожей хлопнула дверь.

— Серёж? — позвала Рита. — Ты живой? Я тебе три раза звонила.

Она вошла в комнату — в шубке, с ключами от машины в руке, — и остановилась.

На столе лежали деньги. Много. Разложенные по датам, стопками, конверт к конверту.

Рита открыла рот.

— Это... — сказала она. — Это что?

— Это мамино, — сказал Сергей.

— Господи. Сколько тут?

— Много.

Рита сделала шаг к столу.

— Рит, — сказал Сергей. — Иди в машину.

— Серёж...

— Иди, пожалуйста, в машину, — сказал он. — Я потом всё расскажу. Правда. Просто иди сейчас в машину.

Она посмотрела на мужа, потом на Клавдию — и, надо отдать ей должное, поняла быстро. Развернулась и вышла, и на лестнице ещё было слышно, как стучат её каблуки.

Считать вслух они не стали. Просто сложили в уме — каждый сам, отдельно, — и Клавдия по лицу брата поняла, что цифры у них сошлись.

Около двух с половиной миллионов.

Мать лежала восемь лет с отнявшейся ногой в квартире, где холодильник не держал дверь и его подпирали бумажкой, и не потратила ни рубля.

— Клав, — сказал Сергей хрипло. — Тут ещё.

На дне пакета лежала тетрадка в клетку, тонкая, за двенадцать копеек.

Клавдия открыла её.

Это была не тетрадка даже — это был список. Слева даты, справа суммы, и всё. Каждый месяц. Мать записывала, как записывают в бухгалтерии: аккуратными столбиками, подводя итог в конце года.

А на последней странице, где столбики кончались, было написано другое.

Крупно, неровно — уже той рукой, какая у неё стала последние годы:

«Серёже отдать всё, как приедет. Клаве не говорить, а то отдаст ему сама и себе не оставит.

Я эти деньги не трогала и не буду. Он думает, что откупается. Пусть.

Мне не деньги надо. Мне надо, чтоб он приехал.

Я так и не научилась это сказать. Кричать на него не могу — он взрослый, обидится и вовсе не будет звонить. А просить стыдно.

Вот и складываю.

Как накопится столько, что стыдно станет, — думаю, приедет забрать. Значит, увижу».

Клавдия дочитала и положила тетрадку на стол.

В комнате было очень тихо. За окном где-то далеко буксовала машина — раз за разом, надсадно.

Сергей стоял у стола, опершись на него костяшками, и смотрел в столешницу.

— Серёж, — сказала Клавдия.

Он не ответил.

— Серёж.

— Погоди, — сказал он.

Он выпрямился, отошёл к окну и встал к ней спиной. Плечи у него были широкие, чужие, в дорогом свитере, и Клавдия смотрела на эти плечи и вдруг увидела в них мальчишку, который в семьдесят девятом ревел под этим самым окном, потому что отец не взял его на рыбалку.

Он стоял так минуты три.

Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я в позапрошлом году отпуск брал.

— Что?

— Отпуск, — сказал Сергей. — В июле. Две недели. Мы в Турцию ездили.

Клавдия молчала.

— И я тогда подумал, — сказал он. — Подумал: а может, к матери. И посчитал. Билет туда-обратно на двоих, плюс Ритка не хочет, ей тут скучно, плюс жара, плюс... И решил: ну её, в следующем году поеду, а деньги пошлю.

Он повернулся.

Лицо у него было мокрое.

— Я ей послал в тот месяц тридцать, — сказал он. — Не двадцать пять, а тридцать. Как будто доплатил.

Клавдия смотрела на конверты, разложенные по всему столу.

Она нашла глазами один — июльский, позапрошлого года. Он был чуть толще остальных.

— Вот он, — сказала она.

Сергей подошёл, взял его в руки и держал, не открывая.

— Она их даже не пересчитывала, наверное, — сказал он.

— Пересчитывала, — сказала Клавдия и показала на тетрадку. — Вот, тридцать записано.

Он сел на стул, тот самый венский, и уронил руки между колен.

— Клав, — сказал он. — А почему она мне не сказала?

— Что не сказала?

— Что ей надо, чтоб я приехал. Ну сказала бы: Серёжа, приезжай, я тебя видеть хочу. Я бы приехал. Ну честное слово, я бы приехал!

Клавдия долго молчала.

— Она не умела, — сказала она наконец.

— Как это не умела? Это ж три слова.

— А ты вспомни, — сказала Клавдия. — Ты хоть раз слышал, чтоб она что-нибудь попросила? Хоть раз в жизни? Ей в больнице спрашивают: Нина Фёдоровна, болит? А она: да нет, нормально. У неё нога чёрная, а она — нормально.

Сергей вытер лицо ладонью.

— И ты такая же, — сказал он.

— Что?

— Ты такая же, Клава. Ты мне за восемь лет ни разу не сказала «помоги».

Клавдия открыла рот — и закрыла.

Она хотела сказать: а чего просить, ты и сам должен был. Она это уже почти произнесла — фраза стояла у неё в горле готовая, отточенная за двадцать лет, она её тысячу раз проговаривала про себя, лёжа без сна.

И вдруг услышала её со стороны.

«Чего просить, сам должен».

Материнская фраза. Слово в слово. Мать так говорила про отца.

Клавдия закрыла лицо руками и заплакала — впервые за всё это время, за похороны, за девять дней, за ломающие мёрзлую землю удары.

Сергей встал, подошёл и неловко положил ей руку на плечо. Она не сбросила.

Они просидели так, наверное, с четверть часа.

Потом Клавдия встала, пошла на кухню и поставила чайник — просто потому, что руки требовали дела. Газ загорелся с третьего раза. Чашки она достала материнские, с синей каёмкой, и заварку нашла в той же жестянке, где она стояла тридцать лет.

Сергей пришёл на кухню и сел на своё место — у окна, где сидел мальчишкой.

Они выпили по чашке молча.

— Клав, — сказал он. — А она сильно мучилась?

Клавдия подумала, стоит ли говорить правду.

— Последний год тяжело, — сказала она. — Не от ноги. От того, что лежит. Она же не могла лежать, ты её знаешь. Она мне говорит: Клав, я не понимаю, зачем я. Я говорю: мам, ну как зачем. А она: я ж ничего не делаю.

Сергей смотрел в чашку.

— А про меня спрашивала?

— Каждый раз, — сказала Клавдия. — «Серёжа звонил?» Первое, что спрашивала, как я войду.

Он поставил чашку так резко, что чай плеснул на клеёнку.

Они вернулись в комнату. Конверты по-прежнему лежали на столе, и в свете лампочки без абажура это выглядело дико — как в кино про ограбление.

Клавдия вытерла лицо и сказала:

— Забирай деньги.

— Ты что.

— Тут написано: Серёже отдать всё.

— Клава, — сказал он. — Ты за восемь лет...

— Тут написано, — повторила она упрямо.

Сергей посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — точно так же, как усмехался в детстве, когда собирался сделать по-своему.

— А знаешь, — сказал он, — она ж не для того копила, чтоб я забрал. Она копила, чтоб я приехал. Она это прямым текстом написала.

— И что?

— А то, что я приехал, — сказал он. — Уже. Значит, дело сделано, а деньги тут ни при чём.

Он собрал конверты в стопку — быстро, чтоб не передумать, — и подвинул к ней.

— Витьке на квартиру, — сказал он. — И себе. И на памятник — памятник пополам, это святое.

— Серёж...

— Клав, — сказал он. — Я двенадцать лет откупался. Я вот сейчас, вот тут, за этим столом, впервые понял, что откупался, и мне очень погано, и я, если честно, не знаю, куда это девать. Дай мне хоть один раз сделать по-человечески.

Клавдия положила ладонь на стопку конвертов.

Она вдруг подумала про Витьку.

Витька после аварии третий год сидел дома, на восемь тысяч пособия, и жил с ней, и она знала, что он ночами не спит, потому что слышала через стенку, как он ходит. Он был здоровый мужик тридцати двух лет, которому нечего было делать, и хуже всего было то, что он перестал разговаривать: на любой вопрос отвечал «нормально».

Опять это слово.

Она достала телефон и набрала.

— Вить, — сказала она. — Ты дома?

— Дома.

— Ел?

— Ел, — сказал Витька. — Мам, ты чего?

Клавдия посмотрела на брата.

— Мы тут с дядь Серёжей в бабушкиной квартире, — сказала она. — Мы тебе потом расскажем одну вещь. Ты только не спи, ладно? Мы приедем.

— Какую вещь? — сказал Витька.

И в голосе у него, впервые за три года, было хоть что-то, кроме «нормально».

— Тогда, — сказала Клавдия брату, положив трубку, — тогда договоримся.

— О чём?

— Ты приезжаешь на девять дней в год.

Сергей поднял голову.

— Что?

— Не деньгами, — сказала Клавдия. — Днями. Девять дней в году, Серёж. Летом. Можешь без Ритки. Будешь у меня жить, я тебе на кухне раскладушку поставлю, как в детстве.

Он молчал.

— Не хочешь — не надо, — сказала Клавдия. — Только ты тогда прямо скажи, я привыкну.

— Хочу, — сказал Сергей.

— Точно?

— Клав, я тебе сейчас скажу вещь, — сказал он и посмотрел на неё. — Я в самолёте сюда летел и всю дорогу боялся. Не похорон. Я боялся, что ты мне ничего не скажешь. Что ты меня встретишь и будешь вежливая. Ты представляешь, до чего дошло? Я родную сестру боюсь.

— Дурак, — сказала Клавдия.

— Ага.

Часы стояли на столе с открытой спиной, и внутри у них была видна вся требуха — латунные колёса, вал, две гири на цепях.

Клавдия посмотрела на них.

— Серёж.

— А?

— А ты их завести можешь?

Он подошёл, заглянул внутрь, покрутил что-то пальцем.

— Тут ключ нужен. Заводной. Он куда-то...

— В шкатулке, — сказала Клавдия. — В маминой шкатулке, в трюмо, там всё железное.

Ключ нашёлся — маленький, латунный, с квадратным гнездом.

Сергей прикрутил заднюю стенку обратно, поставил часы на стол вертикально, придерживая, вставил ключ и стал заводить. Механизм захрустел — сухо, недовольно, — а потом вдруг взял и пошёл.

Маятник качнулся.

И часы затикали — громко, неровно, с тем неповторимым тяжёлым стуком, который Клавдия слышала все свои детские ночи и который забыла настолько прочно, что теперь, услышав, схватилась за край стола.

— Ходят, — сказал Сергей с изумлением. — Двенадцать лет стояли, а ходят.

Клавдия слушала.

— Ты стрелки поставь, — сказала она. — Сколько сейчас?

— Без четверти шесть.

Он подвёл стрелки. Часы на минуту сбились с ритма, потом выровнялись.

— Ну, — сказал Сергей. — И куда их?

Клавдия посмотрела на светлое пятно на обоях. Потом на брата.

— Знаешь что, — сказала она. — Давай их пока сюда, на место. Квартиру ещё месяца три продавать, а пусть тут тикают. А то нехорошо: стоит пустая и молчит.

Сергей посмотрел на неё долгим взглядом.

— А потом?

— А потом ко мне, — сказала Клавдия. — Я стенку подвину.

Часы повесили обратно на крюк. Сергей держал, Клавдия командовала снизу: левее, ещё левее, вот так.

Пятно на обоях закрылось не полностью — с одной стороны осталась узкая светлая полоска.

Они собрались уходить около семи. Клавдия обошла квартиру, выключила везде свет, проверила краны. В прихожей сняла с гвоздя пуховик и подала брату.

На площадке их встретила тётя Валя — она стояла у своей двери, будто случайно, хотя было совершенно ясно, что она слышала, как они хлопали дверью, и вышла нарочно.

— Разобрались? — спросила она.

— Разобрались, — сказала Клавдия.

Тётя Валя посмотрела на них по очереди — цепко, как смотрят люди, прожившие сорок лет за стенкой и знающие про соседей больше, чем те про себя.

И вдруг подняла голову.

Через закрытую дверь из пустой квартиры был слышен звук: тяжёлый, неровный, с оттяжкой.

Тик. Так. Тик.

— Батюшки, — сказала тётя Валя. — Завели?

— Завели, — сказал Сергей.

— Ох, — сказала она и прижала ладонь к груди. — Ох, ребята. Я ж этот звук всю жизнь слышу. У меня кровать к этой стене. Как они встали, я, веришь, месяц уснуть не могла — тихо очень.

Клавдия остановилась на ступеньке.

— Тёть Валь, — сказала она. — А вы теперь спите?

— Да сплю, чего, — сказала соседка. — Привыкла.

И пошла к себе.

Они спустились на улицу. Во дворе было темно и скользко, у подъезда стояла машина с включёнными габаритами, и Рита за стеклом смотрела на них.

— Клав, — сказал Сергей, останавливаясь. — А билеты когда брать? На лето.

— Сейчас и бери, — сказала Клавдия. — Пока не передумал.

Он засмеялся и достал телефон.