Восемнадцатая страница

Тетрадь Ирина нашла в июле, когда разбирала кухню. Не разбирала — скорее, вскрывала, как хирург вскрывает полость: осторожно, по слоям, и каждый слой пахнет тем, чему больше нет.

Мать умерла в марте. В Каменске-Уральском, в четвёртой городской больнице, на третьи сутки после инсульта. Ирина прилетела на второй день — самолётом до Екатеринбурга, потом автобусом, три часа, и всю дорогу смотрела в окно на снег, который шёл с дождём, и снег был мокрый, тяжёлый, как вата, и Ирина думала: «Вот такой же снег, наверное, у неё в голове», — и потом осознала, что думает о матери в прошедшем времени, и от этого стало так, будто кто-то наступил ей на грудь.

В реанимацию не пустили. Стояла в коридоре — зелёные стены, линолеум с пузырями, запах хлорки и варёной картошки из больничной кухни, — и ждала. Врач вышел в коридоре — молодой, усталый, с тенями под глазами, как у человека, который треть суток говорит людям, что всё плохо, и не имеет права сказать, что ему тоже плохо. Он сказал: «Расширенное кровоизлияние. Мы сделали всё, что могли. Состояние крайне тяжёлое. Если переживёт ближайшие сутки — будет шанс. Но я должен быть честен». Ирина кивнула. Она знала. Знала с того момента, как зазвонил телефон — утром, в шесть одиннадцать, и она увидела на экране «мама» и поняла, что мама не звонит в шесть утра, потому что мама встаёт в семь, и значит — звонит не мама, а кто-то, кто рядом с мамой, и этот кто-то — уже не мама.