# Кому часы

Людмила Тихонова

Мать умерла в феврале, и брат с сестрой делят её вязниковскую квартиру вежливо и кисло, как в очереди: гараж, «Зингер», холодильник — всё разошлось без единого лишнего слова. А потом на стене остались дедовы часы, привезённые из Кёнигсберга, и оказалось, что не нужны они ни ему, ни ей. Спор из-за ненужной вещи вытаскивает наружу двадцать лет счетов друг к другу — и одну вещь, о которой не знал никто.

## Кому часы

Мать умерла в феврале, в самую наледь.

Хоронили её в Вязниках, на старом кладбище за оврагом, где земля в эту пору не копается, а берётся ломом. Двое кладбищенских рабочих по очереди били в промёрзший грунт, останавливались, дышали в рукавицы и снова били. Каждый удар отдавался сухим железным звоном, будто под снегом лежала не земля, а огромная ржавая плита.

Гроб опускали медленно. Верёвки скрипели. Клавдия смотрела не на яму, а на материнские валенки, оставшиеся в пакете у ограды. Их зачем-то привезли с собой, хотя мать хоронили в новых ботинках, купленных на рынке возле автостанции. Валенки были старые, подшитые, с тёмными пятнами соли на боках.

Сергей стоял чуть поодаль, в дорогом пуховике, который казался здесь слишком новым и слишком лёгким. Он прилетел из Сургута с женой Ритой, почти не спал двое суток, говорил мало и всё время растирал большим пальцем костяшку указательного.

Когда стали бросать землю, Рита вздрогнула от первого удара по крышке. Клавдия — нет. Она уже слышала этот звук заранее, ещё ночью, когда сидела возле матери в больничной палате и смотрела, как та дышит — редко, с остановками, будто каждый раз решает, стоит ли делать следующий вдох.

На девятый день собрались у Клавдии — она жила ближе всех, через две автобусные остановки от материнского дома.

Сергей пришёл с Ритой. Рита принесла коробку конфет и торт с кремовыми розами, которых никто не тронул. Ели кутью, гречку с котлетами, солёные огурцы. Пили кисель из трёхлитровой банки. Тётя Валя, соседка матери, дважды сказала:

— Тихая была Тамара Ивановна. Безответная.

В первый раз все кивнули. Во второй Сергей поднял глаза, словно хотел возразить, но передумал и снова уставился в скатерть.

Мать и правда была тихая. Но не безответная. Просто отвечала она не сразу и не всегда вслух.

Если обижалась, начинала особенно тщательно мыть посуду. Если сердилась, долго складывала полотенца, выравнивая уголок к уголку. Если ждала кого-нибудь, выходила на кухню и ставила чайник, хотя никто ещё не звонил в дверь.

После поминок тётя Валя помогла убрать со стола и, уже надевая пальто, сказала Клавдии:

— Ты теперь держись.

Клавдия хотела спросить: за что именно держаться, если держаться больше не за кого? Но только кивнула.

Делить начали на четырнадцатый день.

Рита к тому времени улетела обратно. Сергей остался, как он выразился, «доделать дела». Слово было удобное, хозяйственное. Будто смерть матери была ремонтом, после которого требовалось вывезти мусор, подписать бумаги и отдать ключи.

Квартиру решили сразу: продавать, деньги пополам, без разговоров. Сергей сперва предложил сдавать, но Клавдия сказала, что не станет ездить через весь город проверять жильцов, менять краны и выслушивать, почему опять задержали оплату.

Гараж отошёл Сергею. Клавдия не водила, а её сын Пашка который год обещал получить права и который год не получал.

Швейную машинку «Зингер», ножную, на тяжёлой чугунной станине, Сергей отдал сестре.

— Ну не мне же её в Сургут тащить.

— Я и не просила.

— А я и не говорю, что просила.

Холодильник «Бирюса», гудящий, но ещё живой, снесли соседям с первого этажа. Те обрадовались, хотя дверца закрывалась только после сильного хлопка.

Сервиз с зелёной каёмкой забрала тётя Валя — не себе, а «в церковь, на поминальные обеды». Платяной шкаф, пахнущий нафталином и материнскими духами «Красная Москва», решили оставить покупателям квартиры, если не откажутся.

Иконку Николая Угодника — тёмную, в мятой фольге, — Клавдия взяла молча. Иконка много лет стояла за занавеской, в углу, рядом с веточкой вербы и прошлогодним церковным календарём. Сергей заметил, но даже не поморщился.

Всё шло вежливо и кисло, как разговор в очереди.

Они записывали вещи на обороте старой квитанции за электричество. Сергей писал печатными буквами: «КОВЁР», «ТЕЛЕВИЗОР», «ПОСУДА». Клавдия складывала бельё в мешки. Иногда они сталкивались в узком коридоре и расходились боком, не глядя друг на друга.

Потом остались часы.

Настенные, в ореховом корпусе, с латунным маятником и стеклянной дверцей. За дверцей всегда лежал маленький ключ на суровой нитке.

Дед Павел привёз часы из Кёнигсберга в сорок пятом году, в вещмешке, обмотанными портянками. По крайней мере, так рассказывала мать. Сам дед про войну почти не говорил. Только однажды, когда выпил на День Победы, сказал, что часы висели в пустом доме, где на столе стояла чашка с засохшим чаем, а на полу валялась детская варежка.

— Не украл, — сердито добавил он. — Хозяев там уже не было. И дома потом не стало.

С тех пор часы жили в семье.

Сначала висели в деревенском доме, потом в комнате коммуналки, потом переехали вместе с Тамарой Ивановной в эту квартиру. Они отбивали каждый час глухо и важно. В детстве Клавдия просыпалась ночью и считала удары. Один, два, три — и боялась, что часы однажды пробьют больше двенадцати и тогда случится что-нибудь непоправимое.

Сергей, наоборот, любил их заводить. Вставал на табурет, открывал дверцу и медленно поворачивал ключ. Мать всегда предупреждала:

— Не перетяни. Сломаешь — дед тебя с того света достанет.

Часы трижды чинил на рынке часовщик Аркадий Львович. После третьего ремонта он надел лупу на лоб, вздохнул и сказал:

— Больше не носите. Они старше меня. Пусть доживают спокойно.

Последние четыре года часы не шли. Мать перестала до них дотягиваться, а Клавдии было не до часов. Стрелки показывали без двадцати одиннадцать неизвестно какого дня.

— Забирай, — сказала Клавдия. — Ты сын. Ты Павлович.

Сергей стоял посреди комнаты в куртке, не расстёгиваясь, хотя возились они уже третий час.

— Куда я их?

— Домой.

— Клав, ты представляешь, сколько до Сургута? Самолёт, пересадка. Они развалятся по дороге.

— В багаж сдашь.

— Рита сказала: старьё не повезём. У нас натяжные потолки, стены под покраску. Куда их там вешать?

Клавдия подняла голову.

— Значит, Рита сказала.

— Не начинай.

— Я ещё не начинала.

— Вот и не начинай.

— А я в однушке, — сказала Клавдия. — У меня Пашка с женой на диване спят. Мне их куда — в туалет вешать?

— Так я и не заставляю.

— Ты никогда никого не заставляешь. Ты вообще ни при чём.

Сергей медленно выдохнул.

— Клав.

— Что — Клав?

И началось.

Началось не про часы.

Про то, что она два года подмывала мать, стирала клеёнки, меняла простыни, выносила судно и бегала в аптеку на Комсомольскую за «Кетоналом». Про то, что мать к ночи начинала звать Серёжу, хотя рядом сидела Клавдия.

Про то, что Сергей звонил по воскресеньям и спрашивал:

— Ну как там мать?

И всегда говорил «там», будто мать находилась не в своей квартире, а в каком-то далёком учреждении, к которому Клавдия была приставлена официально.

Сергей напомнил, что с восемнадцати лет высылал домой деньги. Что первую зарплату отдал целиком. Что работал на морозе, жил в вагончиках, двадцать лет мотался по вахтам, потому что здесь для него никакой работы не было. Что мать сама говорила: «Езжай, сынок, устраивайся». Что в этом доме его всё равно считали отрезанным ломтем — человеком, который уехал и потому не имеет права ни уставать, ни болеть, ни оправдываться.

Клавдия сказала, что деньги — это проще всего.

Сергей ответил, что говорить так может только тот, кто никогда их не зарабатывал по-настоящему.

Она напомнила, что осталась в Вязниках не от хорошей жизни.

Он сказал, что она осталась и зато получила всё: мать рядом, квартиру рядом, родственников рядом.

— Получила? — переспросила Клавдия. — Ты это называешь «получила»?

— Я не так сказал.

— Нет, так.

— Ты всё выворачиваешь.

— А ты всё переводишь в деньги.

— Потому что вы без моих денег не могли!

— Мы без тебя не могли!

После этих слов Сергей замолчал.

В комнате было душно. На окнах собирался конденсат, хотя батареи едва грели. За стеной соседский ребёнок учился играть на пианино и четвёртый раз начинал одну и ту же гамму.

Клавдия сказала:

— На похоронах ты даже не плакал.

Сергей посмотрел на неё.

Не зло. Скорее устало и недоумённо, будто она обвинила его в чём-то совсем детском.

— Я не плакал, — тихо сказал он. — Я в самолёте плакал. При стюардессе.

Клавдия отвела глаза.

Она представила брата у иллюминатора: здорового, седого, в тесном кресле. Представила, как стюардесса делает вид, будто не замечает. И как он вытирает лицо ладонью, потому что салфетку искать поздно.

Ссора кончилась сразу, словно из неё вынули стержень.

Они постояли молча.

Часы не шли. Стрелки по-прежнему показывали без двадцати одиннадцать. Между ними на стене темнел прямоугольник — обои вокруг корпуса выцвели, а под ним остались почти новыми.

— Ладно, — сказала Клавдия. — Сниму. Отнесу в церковь. Или на помойку. Велика беда.

Она принесла табурет из кухни, поставила у стены и забралась на него.

— Слезь, — сказал Сергей.

— Сама достану.

— Клав, слезь. Упадёшь ещё.

— Не упаду.

Крючок оказался тугим. Клавдия потянула корпус вверх. Часы качнулись, дверца звякнула, и внутри что-то глухо стукнуло, как монета в копилке.

Сергей шагнул ближе и подхватил часы снизу.

— Держишь?

— Держу.

— Не тяни на себя.

— Я не тяну.

— Тянешь.

— Снимай уже.

Крючок наконец вышел из петли. Часы оказались тяжелее, чем они помнили. Вдвоём их донесли до стола и положили на клеёнку с красными вишнями.

Внутри снова что-то перекатилось.

— От механизма отвалилось, — сказал Сергей.

— Теперь точно на помойку.

Он открыл стеклянную дверцу, вынул маятник, потом перевернул корпус и нашёл защёлку задней крышки. Дерево сопротивлялось, словно часы не хотели показывать, что прятали все эти годы.

Под крышкой лежал конверт.

Обычный почтовый, пожелтевший, с надорванным краем. Конверт был туго набит и засунут между задней стенкой и механизмом.

Сергей вытащил его двумя пальцами.

Внутри оказались деньги — мятые тысячные и пятисотенные купюры, сложенные вчетверо. На лицевой стороне конверта карандашом было написано крупно, косо, маминым почерком, которым она всю жизнь подписывала банки с вареньем:

«Серёже на дорогу».

Сергей сел.

Стул под ним коротко скрипнул.

Клавдия взяла конверт, развернула пачку. Часть купюр была стянута аптечной резинкой. К резинке присох белый ценник с синей полосой.

Она узнала этот ценник.

Такие клеили в магазине возле её работы. Именно там она покупала матери творог, хлеб, дешёвую колбасу и то самое постное масло, которым мать поливала гречку.

Она узнала и деньги.

Не каждую купюру, конечно. Но поняла сразу.

Это были те деньги, которые она привозила матери каждый месяц, восьмого числа, после зарплаты. Клала на стол и говорила:

— На лекарства, мам. И не жадничай.

Мать кивала, прятала деньги в карман халата и отвечала:

— Ладно, ладно. Не учи старшую.

Потом всю неделю ела гречку с маслом. Экономила на молоке. Разрезала яблоко пополам и вторую половину заворачивала в блюдце. Говорила, что таблетки остались, что мазь ещё есть, что врач ничего нового не назначил.

Клавдия думала: стариковская скупость.

А мать копила.

На билет сыну.

Чтобы, если соберётся приехать, у него были деньги на дорогу. Будто Сергею, который зарабатывал больше их всех, не хватало на самолёт. Будто единственной причиной, по которой он редко приезжал, была цена билета.

Или мать хотела дать ему возможность не оправдываться.

Чтобы можно было сказать: вот деньги, сынок, приезжай. Я всё приготовила. Я тебя не прошу. Просто дорога уже оплачена.

Просить она не умела ни разу за свои семьдесят девять лет. Ни у кого. Ни за что.

Даже в больнице, когда ей было больно, она говорила:

— Ничего. Потерплю. Другим ещё хуже.

Клавдия открыла рот и закрыла.

Теперь она вспомнила, как прошлой осенью мать спрашивала:

— А билет из Сургута дорогой?

— Какой билет?

— Да так. Интересуюсь.

— Дорогой, наверное. Сейчас всё дорогое.

Мать тогда кивнула и стала смотреть в окно.

Клавдия не спросила зачем.

Сергей провёл пальцем по карандашной надписи.

— Когда она это положила?

— Не знаю.

— Она что-нибудь говорила?

— Нет.

— Может, звала?

Клавдия хотела ответить резко: «Каждый день звала». Хотела вернуть ему всю боль, все бессонные ночи, все воскресные звонки с коротким «ну как там мать?».

Но посмотрела на его руки.

Руки у брата были большие, обветренные, с трещинами возле ногтей. Такими руками он в детстве чинил ей велосипед. Такими же потом носил гроб.

— Ничего не говорила, — сказала Клавдия.

Сергей продолжал смотреть на конверт.

— Я собирался весной, — произнёс он. — В мае. Рите не говорил ещё. Хотел отпуск взять.

Клавдия кивнула, хотя не знала, правда это или нет.

Впрочем, теперь это уже ничего не меняло.

— Бери, — сказала она. — Тут тысяч восемь. На такси до аэропорта хватит.

— Не надо.

— Написано тебе.

— Клав…

— Бери.

— Я не могу.

— А я могу, думаешь?

Сергей положил деньги обратно в конверт и долго разглаживал надорванный край.

— Давай пополам.

Клавдия почти рассмеялась.

— Всё бы тебе пополам.

Он поднял глаза, и она увидела, что у него дрожат губы.

Тогда Клавдия отвернулась к окну.

Во дворе мужчина в ватнике долбил лёд у подъезда — коротко, зло, с оттяжкой. Лом входил в наледь, человек раскачивал его, и большие серые куски отрывались от асфальта. Осколки разлетались по грязному снегу.

Часы Сергей всё-таки взял.

Деньги оставил в конверте и спрятал обратно, за механизм. Потом принёс из спальни мамин байковый халат — тёмно-синий, с вытертыми локтями. Клавдия хотела сказать, что халат можно было бы оставить, но промолчала.

Они завернули часы в ткань, перетянули бельевой верёвкой.

Перед уходом Сергей постоял в прихожей. Ключи от квартиры лежали на полке рядом с расчёской, которой мать уже никто не расчешет.

— Клав, — сказал он.

— Что?

— Ты мне звони.

— Сам звони.

— Буду.

— Ну и звони.

Он хотел её обнять, но часы мешали. Поэтому только коснулся плечом её плеча и вышел.

На площадке второго этажа маятник внутри качнулся от тряски.

Раздалось:

тик,

тик,

тик.

Торопливо, невпопад, словно чужое сердце пыталось вспомнить правильный ритм.

Клавдия стояла наверху и слушала, как брат спускается. На каждом пролёте часы замолкали, потом снова начинали тикать. Наконец хлопнула подъездная дверь, и всё стихло.

Квартира сделалась совсем пустой.

Клавдия прошла на кухню, села за стол и увидела на клеёнке карандашную крошку от конверта. Осторожно собрала её пальцем, будто это было что-то важное, и стряхнула в ладонь.

На следующий день Сергей позвонил из Москвы, где ждал пересадку.

— Долетел, — сказал он.

— Вижу, раз звонишь.

— Часы со мной. В ручную кладь не пустили, но я договорился.

— Молодец.

Они помолчали.

— Клав, я деньги не потрачу.

— Твои деньги. Делай что хочешь.

— Я думаю, починить часы.

— Аркадий Львович сказал не носить.

— В Сургуте тоже часовщики есть.

Клавдия хотела сказать, что мать всё равно этого не увидит. Но не сказала.

Через три недели от Сергея пришла фотография.

Часы висели на светлой стене. Рядом не было ни ковров, ни фотографий, ни полок — только гладкая краска, о которой говорила Рита. Под стеклом блестел маятник. Стрелки показывали четверть шестого.

Следом пришло короткое сообщение:

«Идут».

Клавдия долго смотрела на фотографию.

Потом подошла к окну. Февральская наледь во дворе почти сошла. Там, где мужчина долбил её ломом, показался чёрный мокрый асфальт. По краям ещё лежал серый снег, но с крыши уже капало — редко, тяжело и ровно.

Клавдия набрала брату:

«Заводи раз в неделю. Только не перетяни».

Ответ пришёл сразу:

«Помню».

Она положила телефон на стол.

В квартире было тихо, но теперь эта тишина не казалась окончательной.

Где-то далеко, в чужой квартире с натяжными потолками и стенами под покраску, шли старые часы.

И Сергей больше не спрашивал: «Ну как там мать?»

Теперь он звонил и говорил:

— Клав, ты как?

## Раздел

На девятый день, когда убрали со стола, тётя Валя сказала:

— А квартиру-то будете продавать?

Она сказала это просто так, без задней мысли, как говорят соседки, — и в комнате стало тихо.

Клавдия собирала тарелки. Она поставила стопку обратно и посмотрела на брата.

— Будем, — сказал Сергей.

— Будем, — согласилась Клавдия.

— Ну и правильно, — сказала тётя Валя. — Чего ей стоять. Стоять будет — растащат. У нас в третьем подъезде Мироновы стояла полгода, так там батареи срезали.

Рита, сидевшая на краешке дивана, поправила скатерть.

— А как делить будете? — спросила тётя Валя.

— Пополам, — сказал Сергей.

— Ну да, ну да, — сказала тётя Валя и покивала. — Оно, конечно, по закону пополам. Хотя Клавдия-то...

Она не договорила. Она была неглупая женщина, тётя Валя, и умела вовремя останавливаться, но фраза уже вышла и повисла над столом с недоеденной кутьёй.

— Что Клавдия? — спросил Сергей.

— Ничего, Серёженька, ничего, — быстро сказала тётя Валя. — Я так.

— Нет, вы договорите.

— Серёж, — сказала Клавдия.

— Я хочу услышать.

Тётя Валя посмотрела на него, потом на Клавдию, поджала губы и всё-таки сказала:

— Клавдия при матери восемь лет. Я ж рядом живу, я видела. Она к ней и утром, и вечером, и в выходные. И судно выносила, и стирала.

— Я в курсе, — сказал Сергей.

— Ну и всё, — сказала тётя Валя. — Больше ничего не говорю.

Она встала, поблагодарила, взяла свой пакет и ушла, и в прихожей ещё минут пять было слышно, как она надевает боты.

Когда дверь закрылась, Рита сказала:

— Серёж, поехали в гостиницу.

— Погоди.

— Серёж.

— Я говорю — погоди.

Клавдия стояла у стола со стопкой тарелок.

— Ты чего-то хочешь сказать? — спросила она.

— Ничего, — сказал Сергей. — Я просто не люблю, когда за меня говорят соседи.

— Она не за тебя. Она про меня.

— Одно и то же, — сказал Сергей.

Он тоже встал.

— Клав, давай в среду квартиру разберём, — сказал он. — Я в пятницу улетаю.

— Давай.

— И давай без этого.

— Без чего? — сказала Клавдия.

Он не ответил, взял пуховик и вышел, и Рита пошла за ним, и в дверях обернулась и сказала «спасибо за стол» таким голосом, каким говорят коллеге на поминках чужого человека.

Делить пошли в среду, потому что Сергей улетал в пятницу и надо было успеть.

Материнская квартира стояла нетопленая четвёртую неделю. Клавдия открыла своим ключом, и на них дохнуло тем особенным холодом, какой бывает только в пустом жилье: не уличным, а стоячим, с запахом мокрой извёстки и старой мебели.

Рита осталась в машине. Сказала, что ей нечего там делать, и это было правильно, и Клавдия ей за это была почти благодарна.

— Ну, — сказал Сергей, — давай по-быстрому.

Он снял пуховик и повесил его на гвоздь в прихожей — на тот самый, где сорок лет висело отцовское. Клавдия посмотрела на это и ничего не сказала.

Начали с кухни.

Кухня была шесть метров, с газовой колонкой и клеёнкой на столе. На подоконнике стояли три банки — с гречкой, с рисом и с чем-то серым, чего Клавдия не опознала. На холодильнике лежала стопка целлофановых пакетов, разглаженных и сложенных вчетверо: мать всю жизнь мыла пакеты и сушила их на батарее.

— Это что? — спросил Сергей, кивнув на пакеты.

— Пакеты.

— Зачем ей столько?

— Затем, — сказала Клавдия. — Она сорок шестого года рождения. Ты у неё хоть раз видел, чтоб что-то выбросили?

— Холодильник, — сказал Сергей.

— «Бирюса», семьдесят девятого, — сказала Клавдия. — Морозит хорошо, только дверь не держит, я туда бумажку подкладывала.

— Тебе надо?

— Нет.

— И мне нет, — сказал Сергей и записал в блокнот: «холодильник — продать». Он взял блокнот с собой, и это Клавдию с самого начала как-то нехорошо задело: он приехал хоронить мать с блокнотом.

Дальше пошло легко.

Сервиз — Клавдии, потому что у Риты свой, немецкий. Ковёр со стены — никому, свернуть и на балкон. Кастрюли — Клавдии. Стиральная машина «Малютка» — на выброс. Телевизор — соседке тёте Вале, она давно просила.

— Гараж, — сказал Сергей.

Клавдия помолчала.

— Гараж отцовский.

— И что? Отцовский, а стоит. Машины нет, гараж есть. Продать?

— В нём Витькина картошка, — сказала Клавдия. — Он там ямку выкопал, у него в квартире негде.

— Витька у нас теперь картошку выращивает?

— Витька у нас теперь на инвалидности, — сказала Клавдия ровно. — Три года как.

Сергей отвернулся к окну.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет гараж вам.

— Не надо мне «пусть будет».

— Клав, я не в том смысле.

— Я знаю, в каком ты смысле, — сказала Клавдия и пошла в комнату.

Шкаф разбирали дольше всего.

Клавдия снимала с плечиков и складывала на кровать: пальто драповое, зимнее, тяжёлое, как броня; второе пальто, демисезонное, в котором мать ходила лет двадцать; три платья; кофты; юбку синюю, в которой её и похоронили бы, если бы Клавдия не купила новое.

— Это куда? — спросил Сергей от двери.

— В церковь отнесу, — сказала Клавдия. — Там принимают.

— А это?

Он держал в руках шаль. Пуховая, серая, с кистями, растянутая на плечах до формы материнской спины.

Клавдия взяла её у него и вдруг поднесла к лицу.

Шаль пахла матерью.

Клавдия постояла так секунды три, потом опустила руки и сказала ровным голосом:

— Эту себе оставлю.

Сергей отвернулся.

На антресолях нашлись фотографии — в двух коробках из-под обуви и в одном альбоме с бархатной обложкой.

Они сели на пол и стали смотреть, хотя оба понимали, что это займёт час и что за час они не разберут ни одной комнаты.

Вот отец в пиджаке, на фоне ковра. Вот мать молодая, худая, с высокой причёской, смеётся, и рядом чужая женщина, которой никто уже не вспомнит. Вот они с Сергеем на речке: ему шесть, ей восемь, оба в трусах, и у Сергея на животе полоса от резинки.

Вот дед. Один снимок, послевоенный, у него на груди медали и он смотрит в объектив без всякого выражения.

— Ты его помнишь? — спросил Сергей.

— Плохо, — сказала Клавдия. — Он умер, мне восемь было. Помню, что у него руки холодные всегда.

— А я вообще не помню.

Клавдия положила фотографию обратно.

В комнате стояла «Зингер».

Машинка была бабкина, ножная, с чугунной станиной в узорах и деревянной крышкой, которую снимали как крышку с гроба. Мать шила на ней до последнего — не потому, что нужно было, а потому, что руки просили.

— «Зингер», — сказал Сергей от двери.

— Себе возьму, — сказала Клавдия.

— Бери.

— Даже спорить не будешь?

— А чего спорить, — сказал он. — Мне её что, в Сургут самолётом?

Клавдия провела рукой по крышке. Пыль легла на ладонь толстым серым слоем.

Вот в этом и было всё дело, подумала она. Всё, что стоило спорить, он не мог увезти. Он и не спорил, и получалось, что она забирает всё, и получалось, что она жадная, — а на самом деле она забирала просто потому, что оставалась.

Разошлись за полтора часа.

Списки в блокноте выглядели аккуратно: слева — Клавдии, справа — на продажу, внизу отдельной строкой — «раздать».

— Всё вроде, — сказал Сергей, перечитывая. — Квартиру риелтору отдаём, я договорился, он в понедельник приедет смотреть. Пополам, как договорились.

— Как договорились, — сказала Клавдия.

Они постояли молча посреди пустеющей комнаты.

И тут Сергей посмотрел на стену.

— А часы?

Часы висели там, где висели всегда, — между окном и шкафом, на кованом крюке, вбитом в стену ещё до них.

Большие, тёмного дерева, с застеклённым коробом, за стеклом — латунный маятник и две гири на цепях. Циферблат белый, эмалевый, с чёрными римскими цифрами, и по нижнему краю мелкая надпись готическим шрифтом, которую никто в семье не мог прочесть и которую все за шестьдесят лет привыкли считать доказательством.

Дед привёз их из Кёнигсберга в сорок шестом.

Это была главная семейная легенда: как дед, старшина, вёз эти часы через полстраны в теплушке, укрыв шинелью, как их у него дважды пытались отнять и как он на станции в Смоленске трое суток не спал, потому что боялся заснуть и не углядеть.

Клавдия слышала эту историю раз двести.

— Часы, — повторила она.

— Ну да, — сказал Сергей. — Часы. Их куда?

Они оба посмотрели на стену.

Часы стояли. Стрелки показывали без двадцати три — они показывали без двадцати три уже лет двенадцать, с тех пор как мать перестала их заводить, потому что бой её будил.

— Тебе надо? — спросил Сергей.

— Нет, — сказала Клавдия.

Она сказала это раньше, чем подумала. И тут же поняла, что сказала правду: не надо. Куда их? У неё двушка с низкими потолками и стенка на полкомнаты, и куда она денет этот тёмный ящик, который весит килограммов пятнадцать и не ходит.

— Ну и мне не надо, — сказал Сергей.

— Как это не надо?

— А вот так. У меня в квартире дизайн, Клав. У меня там всё светлое.

— Дизайн, — повторила Клавдия.

— Ну а что ты хочешь, чтоб я тебе сказал?

— Ничего я не хочу, — сказала Клавдия. — Просто это дедовы часы.

— Ну дедовы. И что?

И вот тут внутри у неё что-то щёлкнуло — тихо, как щёлкает выключатель в соседней комнате.

— То, — сказала она. — То, что дед их через полстраны вёз.

— Клав, деду в сорок шестом было двадцать три года, — сказал Сергей терпеливо. — Он их вёз, потому что тогда все везли. Все везли, кто что мог. Это не подвиг, это трофей.

— Не смей.

— Что не сметь-то?

— Так про деда говорить.

Сергей посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

— А, — сказал он. — Ну да. Ты ж у нас хранительница.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты скажи.

— Да ничего, Клав, — сказал он, отворачиваясь. — Забудь.

— Сергей.

Он остановился.

— Ну хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты всю жизнь у нас при матери, при доме, при памяти. Я плохой, я уехал. Это я уже двадцать лет знаю, мне мама каждый раз по телефону...

Он осёкся.

— Что мама каждый раз? — сказала Клавдия.

— Ничего.

— Нет уж. Что она тебе каждый раз?

Сергей засунул руки в карманы.

— Ничего плохого, — сказал он. — «У Клавы то, у Клавы сё». «Клава вчера приходила, картошки натёрла, оладьи пекли». Как отчёт, понимаешь? Каждый раз. Я звоню — мам, как ты, а мне полчаса про то, какая ты у нас хорошая.

Клавдия смотрела на него.

— И тебя это раздражало.

— Меня это убивало! — сказал Сергей и тут же понизил голос, будто испугался, что в пустой квартире кто-то услышит. — Клав, ты не понимаешь. Я оттуда, из Сургута, звоню — а мне будто счёт зачитывают. Смотри, какая дочь, и смотри, какой ты.

— А ты какой? — спросила Клавдия.

Он не ответил.

— Ты, Серёж, за двадцать лет пять раз приезжал, — сказала она. — Я считала. Пять. Девяносто седьмой, две тысячи первый, шестой, одиннадцатый и вот теперь.

— Я работал.

— Все работают.

— Я вахтой работал, Клава! — сказал он. — Месяц через месяц, а в межвахту у меня дети и ипотека!

— На отцовы похороны ты не приехал.

Сергей замер.

— Я был в море.

— Ты был на Ямале.

— Клава, я не мог сорваться!

— Отца хоронили в четверг, — сказала Клавдия. — Мать три дня в окно смотрела. Она мне не говорила, что тебя ждёт, она вообще ничего не говорила. Она просто в окно смотрела.

— И ты мне это одиннадцать лет...

— Двенадцать, — сказала Клавдия. — Он в тринадцатом умер.

Сергей сел на стул и провёл рукой по лицу.

— Клав, — сказал он. — Ты знаешь, что я тогда сделал? Я в тот день на буровой отработал смену, вернулся в вагончик и напился так, что меня чуть не списали. Мне мастер сказал: Серёга, ещё раз — и полетишь домой без расчёта. А у меня Ленка в институт поступала.

Клавдия молчала.

— Это, конечно, не оправдание, — сказал он.

— Не оправдание, — согласилась она.

— А у меня Витька и мать, — сказала Клавдия. — И знаешь что? У меня тоже был вариант. Меня Толик в девяносто восьмом в Ярославль звал. Я не поехала.

— Ну и зря.

— Что?

— Зря, говорю, не поехала, — сказал Сергей. — Никто тебя не держал, Клав. Ты сама осталась. А теперь всю жизнь мне это в лицо.

Клавдия почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Никто не держал, — повторила она.

— Никто.

— А кто бы её мыл? — сказала Клавдия. — Восемь лет, Серёж. Восемь лет, как у неё нога отнялась. Кто бы её мыл? Ты? Из Сургута?

— Я деньги давал!

— Ты не давал.

Сергей замолчал.

Клавдия видела, как у него дёрнулась щека.

— Что? — сказал он очень тихо.

— Ты не давал денег, — сказала Клавдия. — Ни разу. За все восемь лет ни рубля. Я всё покупала: памперсы, лекарства, каталку эту, будь она неладна, четырнадцать тысяч. Я одна.

Он смотрел на неё.

— Клава, — сказал он. — Ты сейчас соображаешь, что говоришь?

— Соображаю.

— Я маме двенадцать лет присылал деньги, — сказал Сергей. — Каждый месяц. С две тысячи двенадцатого. Пятнадцать тысяч, потом двадцать, последние года три — двадцать пять.

Клавдия засмеялась.

Смех вышел злой и короткий, и она сама услышала, как некрасиво он прозвучал в пустой комнате.

— Не ври, — сказала она.

— Я не вру.

— Серёж, я знаю, сколько у неё было. Пенсия двенадцать сто. Я ей каждый месяц продукты, я ей на лекарства, я...

— Клава.

— Она бы мне сказала!

— Клава, — сказал Сергей. — У меня переводы в приложении. Все. За двенадцать лет.

Он достал телефон.

Клавдия стояла и смотрела, как он тычет пальцем в экран — неловко, не попадая, потому что руки у него тоже дрожали, — и как экран освещает снизу его лицо, и как он поворачивает телефон к ней.

Она не хотела смотреть.

Она посмотрела.

Список шёл сверху вниз, длинный, однообразный: «Перевод. Т. Нина Фёдоровна К. 25 000». Дата. «Перевод. Т. Нина Фёдоровна К. 25 000». Дата. И так, и так, и так — она прокручивала пальцем, а он всё не кончался.

Последний был двенадцатого февраля.

За четыре дня до смерти.

Клавдия отдала ему телефон и села на стул.

Стул был жёсткий, венский, с продавленным сиденьем. Она сидела на нём прямо, как в поликлинике, положив руки на колени.

— Двенадцать лет, — сказала она.

— Двенадцать.

— Куда же они девались?

Сергей не ответил.

Клавдия подняла голову и посмотрела на него — и увидела, что он думает о том же самом.

— Она их не тратила, — сказал он.

— Как это не тратила?

— А так. Клав, ты же сама говоришь — ты всё покупала. Продукты твои, лекарства твои, каталка твоя. Она их не тратила.

— Тогда где они?

Они посмотрели друг на друга.

Потом, не сговариваясь, оба повернули головы к стене.

Часы висели на своём крюке — тёмные, тяжёлые, остановившиеся без двадцати три.

— Да ну, — сказала Клавдия.

— Ты стремянку где держишь? — сказал Сергей.

— В гараже, — сказала Клавдия. — Под картошкой.

И они оба вдруг засмеялись — коротко, нервно, оба разом, — и от этого смеха стало легче и страшнее одновременно.

## За циферблатом

Перед тем как лезть, они постояли минуты две.

Просто стояли посреди комнаты и смотрели на стену, и никто не двигался с места.

— Может, там ничего нет, — сказала Клавдия.

— Может.

— Может, она их в банк отнесла. На книжку.

— Клав, — сказал Сергей. — Ты помнишь, что она про банки говорила?

Клавдия помнила. Мать говорила: «Я им один раз в девяносто первом поверила».

— Ну и тогда где? — сказала Клавдия. — Я всю квартиру знаю. Я тут восемь лет по три раза в неделю. Я и в диван смотрела, и под матрас, когда бельё меняла.

— А туда лазила? — сказал Сергей и кивнул на часы.

— Туда? — Клавдия посмотрела на тёмный короб на стене. — Серёж, туда никто не лазил. Их даже с гвоздя не снимали ни разу. Их когда обои клеили, так и клеили — вокруг.

И вот тут она сама услышала, что сказала.

Единственное место в квартире, куда за шестьдесят лет не залезал ни один человек.

Стремянки в квартире не было, была табуретка.

Сергей влез на неё в носках, потому что ботинки уже снял, и Клавдия придерживала табуретку двумя руками, хотя от этого не было никакого проку.

— Тяжёлые, зараза, — сказал он сверху.

— Ты не рви, там крюк.

— Вижу я крюк.

Он снял их с двух попыток. На второй руки сорвались, часы качнулись, внутри звякнули гири, и Клавдия ахнула так, будто уронили ребёнка.

Часы поставили на стол.

На обоях осталось светлое пятно — прямоугольник, ровно по размеру, только с бахромой по краям от пыли. Клавдия смотрела на это пятно и думала, что за шестьдесят лет обои в комнате переклеивали трижды, а пятно оставалось, потому что часы каждый раз вешали на то же место.

— Ну, — сказал Сергей.

Задняя стенка держалась на четырёх шурупах. Отвёртки не нашлось, Сергей открутил кухонным ножом, ломая лезвие и матерясь вполголоса.

Клавдия стояла рядом и не помогала.

Ей вдруг сделалось так страшно, как не было ни в больнице, ни на кладбище. Потому что сейчас — она это знала совершенно точно — сейчас откроется, и всё, что она думала двадцать лет, придётся пересобирать заново, а она не была уверена, что у неё на это хватит сил в пятьдесят четыре года.

Последний шуруп вышел.

Сергей снял стенку.

Клавдия зажмурилась.

— Ну? — сказала она, не открывая глаз.

— Погоди.

— Что там?

— Погоди, говорю.

Внутри было пыльно и пахло старым деревом и машинным маслом. Механизм — латунный, в зелёных пятнах — стоял мёртво. Гири висели внизу на цепях.

А в нижней части короба, там, где пустое место под маятником, лежал свёрток.

Обыкновенный полиэтиленовый пакет, туго свёрнутый и перетянутый резинкой. Толстый.

Сергей вытащил его и положил на стол.

— Открывай ты, — сказал он.

— Почему я?

— Потому что.

Клавдия сняла резинку. Пакет был свёрнут в несколько слоёв, и разворачивался он медленно, шурша.

Внутри лежали конверты.

Обыкновенные почтовые конверты, белые, немаркированные, — штук сто, а может, больше. Они лежали стопкой, аккуратно, перехваченные посередине ещё одной резинкой, и на каждом сверху материнским почерком была написана дата.

Клавдия взяла верхний.

«12 февраля».

Она надорвала его — руки не слушались, конверт надорвался криво, — и внутри оказались деньги. Пятитысячные, пять штук.

— Господи, — сказала она.

Сергей взял следующий. «12 января». Тоже двадцать пять.

Клавдия села.

Они разбирали стопку минут сорок, молча, раскладывая по столу. Конвертов оказалось сто тридцать восемь. Не во всех была одинаковая сумма: в ранних, за двенадцатый-пятнадцатый годы, лежало по пятнадцать тысяч, потом по двадцать.

В прихожей хлопнула дверь.

— Серёж? — позвала Рита. — Ты живой? Я тебе три раза звонила.

Она вошла в комнату — в шубке, с ключами от машины в руке, — и остановилась.

На столе лежали деньги. Много. Разложенные по датам, стопками, конверт к конверту.

Рита открыла рот.

— Это... — сказала она. — Это что?

— Это мамино, — сказал Сергей.

— Господи. Сколько тут?

— Много.

Рита сделала шаг к столу.

— Рит, — сказал Сергей. — Иди в машину.

— Серёж...

— Иди, пожалуйста, в машину, — сказал он. — Я потом всё расскажу. Правда. Просто иди сейчас в машину.

Она посмотрела на мужа, потом на Клавдию — и, надо отдать ей должное, поняла быстро. Развернулась и вышла, и на лестнице ещё было слышно, как стучат её каблуки.

Считать вслух они не стали. Просто сложили в уме — каждый сам, отдельно, — и Клавдия по лицу брата поняла, что цифры у них сошлись.

Около двух с половиной миллионов.

Мать лежала восемь лет с отнявшейся ногой в квартире, где холодильник не держал дверь и его подпирали бумажкой, и не потратила ни рубля.

— Клав, — сказал Сергей хрипло. — Тут ещё.

На дне пакета лежала тетрадка в клетку, тонкая, за двенадцать копеек.

Клавдия открыла её.

Это была не тетрадка даже — это был список. Слева даты, справа суммы, и всё. Каждый месяц. Мать записывала, как записывают в бухгалтерии: аккуратными столбиками, подводя итог в конце года.

А на последней странице, где столбики кончались, было написано другое.

Крупно, неровно — уже той рукой, какая у неё стала последние годы:

«Серёже отдать всё, как приедет. Клаве не говорить, а то отдаст ему сама и себе не оставит.

Я эти деньги не трогала и не буду. Он думает, что откупается. Пусть.

Мне не деньги надо. Мне надо, чтоб он приехал.

Я так и не научилась это сказать. Кричать на него не могу — он взрослый, обидится и вовсе не будет звонить. А просить стыдно.

Вот и складываю.

Как накопится столько, что стыдно станет, — думаю, приедет забрать. Значит, увижу».

Клавдия дочитала и положила тетрадку на стол.

В комнате было очень тихо. За окном где-то далеко буксовала машина — раз за разом, надсадно.

Сергей стоял у стола, опершись на него костяшками, и смотрел в столешницу.

— Серёж, — сказала Клавдия.

Он не ответил.

— Серёж.

— Погоди, — сказал он.

Он выпрямился, отошёл к окну и встал к ней спиной. Плечи у него были широкие, чужие, в дорогом свитере, и Клавдия смотрела на эти плечи и вдруг увидела в них мальчишку, который в семьдесят девятом ревел под этим самым окном, потому что отец не взял его на рыбалку.

Он стоял так минуты три.

Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я в позапрошлом году отпуск брал.

— Что?

— Отпуск, — сказал Сергей. — В июле. Две недели. Мы в Турцию ездили.

Клавдия молчала.

— И я тогда подумал, — сказал он. — Подумал: а может, к матери. И посчитал. Билет туда-обратно на двоих, плюс Ритка не хочет, ей тут скучно, плюс жара, плюс... И решил: ну её, в следующем году поеду, а деньги пошлю.

Он повернулся.

Лицо у него было мокрое.

— Я ей послал в тот месяц тридцать, — сказал он. — Не двадцать пять, а тридцать. Как будто доплатил.

Клавдия смотрела на конверты, разложенные по всему столу.

Она нашла глазами один — июльский, позапрошлого года. Он был чуть толще остальных.

— Вот он, — сказала она.

Сергей подошёл, взял его в руки и держал, не открывая.

— Она их даже не пересчитывала, наверное, — сказал он.

— Пересчитывала, — сказала Клавдия и показала на тетрадку. — Вот, тридцать записано.

Он сел на стул, тот самый венский, и уронил руки между колен.

— Клав, — сказал он. — А почему она мне не сказала?

— Что не сказала?

— Что ей надо, чтоб я приехал. Ну сказала бы: Серёжа, приезжай, я тебя видеть хочу. Я бы приехал. Ну честное слово, я бы приехал!

Клавдия долго молчала.

— Она не умела, — сказала она наконец.

— Как это не умела? Это ж три слова.

— А ты вспомни, — сказала Клавдия. — Ты хоть раз слышал, чтоб она что-нибудь попросила? Хоть раз в жизни? Ей в больнице спрашивают: Нина Фёдоровна, болит? А она: да нет, нормально. У неё нога чёрная, а она — нормально.

Сергей вытер лицо ладонью.

— И ты такая же, — сказал он.

— Что?

— Ты такая же, Клава. Ты мне за восемь лет ни разу не сказала «помоги».

Клавдия открыла рот — и закрыла.

Она хотела сказать: а чего просить, ты и сам должен был. Она это уже почти произнесла — фраза стояла у неё в горле готовая, отточенная за двадцать лет, она её тысячу раз проговаривала про себя, лёжа без сна.

И вдруг услышала её со стороны.

«Чего просить, сам должен».

Материнская фраза. Слово в слово. Мать так говорила про отца.

Клавдия закрыла лицо руками и заплакала — впервые за всё это время, за похороны, за девять дней, за ломающие мёрзлую землю удары.

Сергей встал, подошёл и неловко положил ей руку на плечо. Она не сбросила.

Они просидели так, наверное, с четверть часа.

Потом Клавдия встала, пошла на кухню и поставила чайник — просто потому, что руки требовали дела. Газ загорелся с третьего раза. Чашки она достала материнские, с синей каёмкой, и заварку нашла в той же жестянке, где она стояла тридцать лет.

Сергей пришёл на кухню и сел на своё место — у окна, где сидел мальчишкой.

Они выпили по чашке молча.

— Клав, — сказал он. — А она сильно мучилась?

Клавдия подумала, стоит ли говорить правду.

— Последний год тяжело, — сказала она. — Не от ноги. От того, что лежит. Она же не могла лежать, ты её знаешь. Она мне говорит: Клав, я не понимаю, зачем я. Я говорю: мам, ну как зачем. А она: я ж ничего не делаю.

Сергей смотрел в чашку.

— А про меня спрашивала?

— Каждый раз, — сказала Клавдия. — «Серёжа звонил?» Первое, что спрашивала, как я войду.

Он поставил чашку так резко, что чай плеснул на клеёнку.

Они вернулись в комнату. Конверты по-прежнему лежали на столе, и в свете лампочки без абажура это выглядело дико — как в кино про ограбление.

Клавдия вытерла лицо и сказала:

— Забирай деньги.

— Ты что.

— Тут написано: Серёже отдать всё.

— Клава, — сказал он. — Ты за восемь лет...

— Тут написано, — повторила она упрямо.

Сергей посмотрел на неё и вдруг усмехнулся — точно так же, как усмехался в детстве, когда собирался сделать по-своему.

— А знаешь, — сказал он, — она ж не для того копила, чтоб я забрал. Она копила, чтоб я приехал. Она это прямым текстом написала.

— И что?

— А то, что я приехал, — сказал он. — Уже. Значит, дело сделано, а деньги тут ни при чём.

Он собрал конверты в стопку — быстро, чтоб не передумать, — и подвинул к ней.

— Витьке на квартиру, — сказал он. — И себе. И на памятник — памятник пополам, это святое.

— Серёж...

— Клав, — сказал он. — Я двенадцать лет откупался. Я вот сейчас, вот тут, за этим столом, впервые понял, что откупался, и мне очень погано, и я, если честно, не знаю, куда это девать. Дай мне хоть один раз сделать по-человечески.

Клавдия положила ладонь на стопку конвертов.

Она вдруг подумала про Витьку.

Витька после аварии третий год сидел дома, на восемь тысяч пособия, и жил с ней, и она знала, что он ночами не спит, потому что слышала через стенку, как он ходит. Он был здоровый мужик тридцати двух лет, которому нечего было делать, и хуже всего было то, что он перестал разговаривать: на любой вопрос отвечал «нормально».

Опять это слово.

Она достала телефон и набрала.

— Вить, — сказала она. — Ты дома?

— Дома.

— Ел?

— Ел, — сказал Витька. — Мам, ты чего?

Клавдия посмотрела на брата.

— Мы тут с дядь Серёжей в бабушкиной квартире, — сказала она. — Мы тебе потом расскажем одну вещь. Ты только не спи, ладно? Мы приедем.

— Какую вещь? — сказал Витька.

И в голосе у него, впервые за три года, было хоть что-то, кроме «нормально».

— Тогда, — сказала Клавдия брату, положив трубку, — тогда договоримся.

— О чём?

— Ты приезжаешь на девять дней в год.

Сергей поднял голову.

— Что?

— Не деньгами, — сказала Клавдия. — Днями. Девять дней в году, Серёж. Летом. Можешь без Ритки. Будешь у меня жить, я тебе на кухне раскладушку поставлю, как в детстве.

Он молчал.

— Не хочешь — не надо, — сказала Клавдия. — Только ты тогда прямо скажи, я привыкну.

— Хочу, — сказал Сергей.

— Точно?

— Клав, я тебе сейчас скажу вещь, — сказал он и посмотрел на неё. — Я в самолёте сюда летел и всю дорогу боялся. Не похорон. Я боялся, что ты мне ничего не скажешь. Что ты меня встретишь и будешь вежливая. Ты представляешь, до чего дошло? Я родную сестру боюсь.

— Дурак, — сказала Клавдия.

— Ага.

Часы стояли на столе с открытой спиной, и внутри у них была видна вся требуха — латунные колёса, вал, две гири на цепях.

Клавдия посмотрела на них.

— Серёж.

— А?

— А ты их завести можешь?

Он подошёл, заглянул внутрь, покрутил что-то пальцем.

— Тут ключ нужен. Заводной. Он куда-то...

— В шкатулке, — сказала Клавдия. — В маминой шкатулке, в трюмо, там всё железное.

Ключ нашёлся — маленький, латунный, с квадратным гнездом.

Сергей прикрутил заднюю стенку обратно, поставил часы на стол вертикально, придерживая, вставил ключ и стал заводить. Механизм захрустел — сухо, недовольно, — а потом вдруг взял и пошёл.

Маятник качнулся.

И часы затикали — громко, неровно, с тем неповторимым тяжёлым стуком, который Клавдия слышала все свои детские ночи и который забыла настолько прочно, что теперь, услышав, схватилась за край стола.

— Ходят, — сказал Сергей с изумлением. — Двенадцать лет стояли, а ходят.

Клавдия слушала.

— Ты стрелки поставь, — сказала она. — Сколько сейчас?

— Без четверти шесть.

Он подвёл стрелки. Часы на минуту сбились с ритма, потом выровнялись.

— Ну, — сказал Сергей. — И куда их?

Клавдия посмотрела на светлое пятно на обоях. Потом на брата.

— Знаешь что, — сказала она. — Давай их пока сюда, на место. Квартиру ещё месяца три продавать, а пусть тут тикают. А то нехорошо: стоит пустая и молчит.

Сергей посмотрел на неё долгим взглядом.

— А потом?

— А потом ко мне, — сказала Клавдия. — Я стенку подвину.

Часы повесили обратно на крюк. Сергей держал, Клавдия командовала снизу: левее, ещё левее, вот так.

Пятно на обоях закрылось не полностью — с одной стороны осталась узкая светлая полоска.

Они собрались уходить около семи. Клавдия обошла квартиру, выключила везде свет, проверила краны. В прихожей сняла с гвоздя пуховик и подала брату.

На площадке их встретила тётя Валя — она стояла у своей двери, будто случайно, хотя было совершенно ясно, что она слышала, как они хлопали дверью, и вышла нарочно.

— Разобрались? — спросила она.

— Разобрались, — сказала Клавдия.

Тётя Валя посмотрела на них по очереди — цепко, как смотрят люди, прожившие сорок лет за стенкой и знающие про соседей больше, чем те про себя.

И вдруг подняла голову.

Через закрытую дверь из пустой квартиры был слышен звук: тяжёлый, неровный, с оттяжкой.

Тик. Так. Тик.

— Батюшки, — сказала тётя Валя. — Завели?

— Завели, — сказал Сергей.

— Ох, — сказала она и прижала ладонь к груди. — Ох, ребята. Я ж этот звук всю жизнь слышу. У меня кровать к этой стене. Как они встали, я, веришь, месяц уснуть не могла — тихо очень.

Клавдия остановилась на ступеньке.

— Тёть Валь, — сказала она. — А вы теперь спите?

— Да сплю, чего, — сказала соседка. — Привыкла.

И пошла к себе.

Они спустились на улицу. Во дворе было темно и скользко, у подъезда стояла машина с включёнными габаритами, и Рита за стеклом смотрела на них.

— Клав, — сказал Сергей, останавливаясь. — А билеты когда брать? На лето.

— Сейчас и бери, — сказала Клавдия. — Пока не передумал.

Он засмеялся и достал телефон.