# Белый налив

Людмила Тихонова

Двадцать лет два соседа в посёлке под Кимрами не здороваются из-за шестидесяти сантиметров земли и старой яблони на меже. Каждый август сосед обивает налив палкой, а Николай Петрович уходит в дом, чтобы не слышать. Пока в его калитку не стучит девочка с банкой варенья и одной короткой фразой.

## Белый налив

Николай Петрович Гущин просыпался в пятом часу, раньше петухов, и первым делом смотрел в окно на забор.

Забор был новый, ровный, из профнастила цвета вишни, и стоял он неправильно. Двадцать лет неправильно. Весной девяносто девятого Валерка Шмаков нанял двух мужиков из Кимр, они за день выкопали старые столбы и вынесли границу на шестьдесят сантиметров — и вместе с этими сантиметрами на чужую сторону ушла яблоня. Белый налив. Её сажал отец Гущина в пятьдесят восьмом.

К августу яблоки делались прозрачными: посмотришь на солнце — видно семечки. Тамара варила из них варенье, которое и не варенье вовсе, а мутный тёплый янтарь, и каждый год ругалась, что налив разваливается в кашу.

Тамары не было одиннадцать лет. Яблоня стояла.

В Сосновке под Кимрами сорок два дома, зимой жилых девятнадцать, и все знали, что Гущин со Шмаковым не разговаривают. Не враждуют: не дерутся, в администрацию не пишут. Просто не здороваются. Идёт Валерий Игнатьевич по улице навстречу — Гущин смотрит на провода. Стоит Гущин у колонки — Шмаков пережидает за углом магазина. Двадцать лет — это долго только на словах. На деле это привычка, как поясница на перемену погоды.

В то воскресенье парило с утра, над огородами висели слепни. Гущин пилил сушняк у сарая и слышал через забор, как сосед обивает налив палкой: тук — пауза — шорох по траве. Восемь ударов, потом долгая тишина, потом кряхтение. Раньше в такие минуты Гущин уходил в дом. Теперь стоял и слушал паузы.

После обеда стукнули в калитку. Девочка лет девяти, панамка набок, держала банку обеими руками.

— Здравствуйте. Дедушка велел отдать.

Банка была тёплая с того боку, где солнце. Варенье внутри мутное, дольки разварились в кашу.

— Скажи ему, мне не надо.

Девочка не сдвинулась.

— Он говорил, вы так скажете. И ещё говорил: яблоня ваша, он её просто белит.

Она поставила банку на ступеньку и убежала, шлёпая сандалиями по доскам.

Гущин занёс банку в дом, поставил на подоконник и до темноты в ту сторону не глядел.

А ночью вспомнил то, что двадцать лет держал в чулане.

Забор ставил его отец. В шестьдесят третьем, когда Игнат Шмаков, сосед и отцов приятель по лесхозу, разрешил ему прирезать полосу под погреб — на словах, по-соседски, за бутылкой: бери, Петруха, мне не жалко, у меня земли до реки. Отец и прирезал. Полосу, потом ещё полосу. На той полосе и вырос налив. Игнат ни разу не попрекнул, и Валерка, пока старики были живы, тоже молчал. А когда Игната схоронили и Гущин на поминках сказал вслух, при всех, что земля эта его и бумаги на неё есть, — Валерка встал из-за стола и вышел.

Через год он вызвал землемеров и поставил забор по кадастру. Ровно там, где положено.

И ни разу — ни в магазине, ни на собрании, ни по пьяни — не объяснил людям, почему.

Гущин лежал и слушал, как в сенях отбивают ходики. Выходило, что двадцать лет вся Сосновка жалела его, обворованного, а Шмаков ходил при всех вором, знал, что ходит, и молчал.

В сентябре у Шмаковых во дворе встала белая «газель» с красной полосой. Люся кричала что-то шофёру, потом хлопнули двери, и всё стихло, как будто выключили. Инсульт, сказали в магазине. Правую сторону отняло, говорить не может, только мычит.

До Кимр Гущин добрался на автобусе в четверг. Отделение на третьем этаже, коридор пахнет хлоркой и остывшим супом. Шмаков лежал у окна — маленький, серый, рука поверх одеяла лежала отдельно, как чужая вещь.

— Валер, — сказал Гущин и сел на табурет. — Это я.

Тот повернул глаза. Только глаза.

Гущин достал из пакета три яблока, последних, помятых. Положил на тумбочку.

— Забор, — сказал он и почему-то стал говорить громче, будто сосед оглох. — Ты его тогда правильно поставил. По бумагам правильно. Я знал.

Шмаков смотрел. Веко дрогнуло, и по щеке пошла мокрая дорожка, и Гущин не понял, плачет он или это просто так, от болезни.

Он просидел час. Чистил яблоко ножичком, снимая кожуру одной лентой, как учил его когда-то отец. Кожура падала на пол, и он потом её собрал в карман.

Вернулся уже к темноте. Утром взял ведро извести и кисть и пошёл — не через свой участок, а кругом, постучал в калитку, и Люся молча его пустила.

Он белил долго, до самой развилки, известь текла по рукавам, и к ночи белый налив стоял среди чёрных яблонь один, как в бинтах.