Очнулся в теле короля которого все хотят убить к утру

Первым пришел вкус.

Металлический, кислый, как будто он лизнул клемму аккумулятора. Вторым пришел холод: стылый камень под затылком, такой стылый, что затылок уже не чувствовался вовсе. Третьим пришел голос, и вот он был хуже всего, потому что говорил совсем рядом, над самым ухом, и говорил шепотом.

— Он еще дышит. Добьем, пока не очнулся.

Голос был холодный и деловой, без ненависти. Так говорят о работе, которую хочется закончить пораньше и пойти спать.

Глеб Северцев открыл глаза.

Над ним был не потолок реанимации. Не мигающая лампа над семнадцатой койкой, где час назад он вытаскивал парня с передозом и не успел вытащить до конца. Над ним висел свод из черного камня, ребристый, как небо какого-то каменного зверя, и по своду плясали отблески факелов.

Пахло смолой, воском и, очень отчетливо, гниющими яблоками.

«Горький миндаль и гнилые яблоки», привычно отметил тот участок мозга, который двенадцать лет дежурил токсикологом. Приторный, ацетоновый запах, тяжелый, оседающий на языке. Так пахнет не отравление. Так пахнет отравитель, довольный своей дозой.