Глава 8. Пепел на языке

Прошло девять дней, а Глеб так и не научился пить вино без мысли о том, что в нём может быть растворено. Рука сама тянулась к кубку, но ноздри уже принюхивались, язык пробовал воздух, прежде чем губы коснутся края. Ортелия замечала это всякий раз и молчала, но в её глазах читалось что-то среднее между насмешкой и уважением. Король, который боится собственного стола, — фигура жалкая. Король, который боится собственного стола, но пьёт из него, — уже дипломат.

Пепла оправилась быстро. Её рана затянулась за два дня, куда проворнее, чем Глеб мог ожидать от обычной золоуборщицы, и это обстоятельство царапало его сознание, как заноза под ногтем. Девочка с ожогом на шее и слишком быстрым заживлением. Девочка, которая слишком хорошо знала яды, чтобы быть простой прислугой, заметающей золу в замковых печах.

— Ты когда-нибудь скажешь, кто ты на самом деле? — спросил он её на четвёртый день, когда она сидела на подоконнике его покоев, грызя яблоко, украденное, по всей видимости, прямо с королевского стола.

— Я та, кто вытащила тебя из погреба, — ответила она, не оборачиваясь. — Этого мало для благодарности?

— Ты знала, что яд в моей крови можно расщепить ржавчиной железа. Это не то, что пишут в травниках для кухарок.

— А я и не кухарка. Я золоуборщица. Мы всякий мусор знаем на вкус, — она повернулась и посмотрела на него в упор, и в её глазах мелькнула та самая искра, которую Глеб уже научился узнавать. Искра человека, который говорит не всё. — Не лезь, Вельмор. Или как тебя там зовут на самом деле.

Глеб замолчал. Она знала. Она знала с самой первой минуты, что он не тот король, чьё тело носит, но ни разу не сказала этого вслух, и это пугало его сильнее, чем яд, который всё ещё тлел в его венах.

На пятый день Ортелия принесла список. Длинный, на трёх листах пергамента, исписанный мелким, каллиграфическим почерком, от которого у Глеба заныли глаза.

— Совет требует, — сказала она, опуская свиток на стол. — Договор с соседями, перепись земель, указ о податях. Всё, что должен был подписать мёртвый король, теперь должен подписать живой.

— Я не умею подделывать почерк, — честно признался Глеб.

— Не придётся. Твоя рука помнит. Тело помнит всё, что умело до тебя. Просто позволь ему — и оно напишет за тебя, — она помолчала и добавила тише: — Как оно помогло тебе выжить в ту ночь.

Глеб взял перо. Рука дрогнула, но потом, словно вспомнив что-то давно заученное, легла на пергамент уверенно, и из-под пера полились витиеватые росчерки, которые он собственными пальцами не узнавал. Он смотрел на собственные буквы и чувствовал себя так, будто смотрит на почерк чужого человека, а его рука — всего лишь перчатка на чужой ладони.

— Вельмор был неплохим королём, — сказал Глеб, не поднимая глаз. — В том, что я помню о нём, нет ничего от того, кого так хотели убить.

— Он был слаб, — отрезала Ортелия. — А слабость короля дороже любого яда. Его боялись не за жестокость, а за мягкость. Нельзя править, если каждый заранее знает, что ты простишь.

— И поэтому его отравили?

— Поэтому его отравили не так, как отравляют врагов, — она подошла ближе и взяла пергамент из его рук, пробежав глазами по строчкам. — Врагов травят медленно, чтобы они успели узнать имя убийцы. Тебя — тебя травили быстро, чтобы ты не успел даже спросить.

На шестой день Глеб решил, что пора выяснить, кто стоит за всем этим. Родерик назвал цену — и исчез. Его увели под стражей ещё в ту ночь, но через два дня камера оказалась пуста, а стражники помнили лишь, что «приказ сверху». Ортелия пожала плечами. Пепла нахмурилась и не сказала ничего.

— Так не бывает, — настаивал Глеб, ходя по комнате. — Человек не может исчезнуть из камеры просто так. Кто-то открыл ему дверь.

— Или он открыл её сам, — тихо сказала Пепла, сидевшая в углу с тряпкой и ведром, притворяясь, будто моет пол. — У Родерика были ключи от половины замка. Он не зря знал цену всему, что здесь происходит.

— Ты знала его?

— Знала. Он был хорошим человеком. Хорошим настолько, что продавал себя не за золото, а за чужие долги. Его держали на крючке, король. Крепко держали, — она подняла глаза, и в них что-то блеснуло. — И того, кто держал, я тоже знаю. Только вот жива ли она до сих пор — не скажу.

Глеб замер. Она. Она до сих пор.

— Кто?

— А ты догадайся, — Пепла усмехнулась и снова опустила глаза к полу, будто речь шла о погоде. — Твоя собственная королева-мать, Вельмор. Вдовствующая королева Аэлла. Та самая, что сидит в северном крыле и до сих пор молится о душе единственного сына, которого, по слухам, любила так, что готова была сжечь весь двор, лишь бы он не достался другому.

В комнате стало тихо. Глеб почувствовал, как яд в его крови — остатки, те самые, что всё ещё светились зелёным где-то под рёбрами, — дёрнулся, будто узнав знакомое имя.

— Я… — начал он, но Пепла подняла руку, оборвав его.

— Не говори, что помнишь её как добрую женщину, которая гладила тебя по голове. Я знаю. Вельмор помнит её именно так. А я помню, как она десять лет тому назад заказала одного из придворных, который слишком много болтал, и сделала это так чисто, что даже следов не оставили. Мать, которая готова убить собственного сына, чтобы он не достался другим, — это страшнее, чем мать, которая его ненавидит.

На девятый день Глеб сидел в зале совета, слушая споры о податях, и поймал себя на том, что смотрит на дверь северного крыла, за которой, по словам всех, доживала свой век больная вдовствующая королева Аэлла. Она не выходила с самой ночи его отравления. Сказали — приступ, сказали — горе. А Глеб смотрел на эту дверь и чувствовал, как в груди разрастается ледяная уверенность: тот, кто хотел его смерти, не стал бы прятаться за дверью. Он бы вышел к нему с улыбкой — с улыбкой матери, которая пришла на похороны сына, зная, что сама приготовила для него гроб.

И когда совет закончился, а придворные потянулись к выходу, Глеб поднялся, взял свечу и, не оборачиваясь на оклик Ортелии, направился к северному крылу. За его спиной тихо скрипнула дверь, и он услышал лёгкие шаги Пеплы, догоняющей его.

— Не ходи туда, — шепнула она. — Если она жива, она ждёт именно этого.

— Знаю, — ответил Глеб, не замедляя шага. — Но если я не пойду, я никогда не узнаю, кто она на самом деле. И кто я — тоже.

Он толкнул тяжёлую, обитую бархатом дверь северного крыла, и в лицо ему ударил запах ладана и старого, застоявшегося воздуха. В глубине комнаты — так далеко, что свет его свечи не доставал, — кто-то тихо, почти неслышно, кашлянул. И этот кашель был слишком ровным, слишком театральным, чтобы быть настоящим.

Глеб шагнул в темноту, и дверь за ним — сама, без единого скрипа — закрылась, отрезав свет коридора и голос Пеплы, который ещё звал его по имени.