Глава 12. Тридцать шесть тысяч ударов

Глеб продержал перо над пустой строкой три четверти часа.

Он лежал высоко, на подложенных подушках, потому что плашмя дышать было нечем, и перечитывал девятый лист в четвертый раз, и на четвертый раз наконец увидел то, что искал.

Двенадцать лет его работы держались на одном навыке, о котором пациенты не догадываются. Врач-токсиколог не угадывает яд по лицу. Он читает этикетку. Медленно, целиком, включая мелкое внизу, потому что вся разница между лекарством и убийством всегда написана мелким внизу.

Он прочел статью вслух, по слогам, как читают чужой рецепт.

– «Повинны быть выданы Югу для суда те, чьей волей и чьей рукой сожжена деревня». – Глеб опустил лист. – Ортелия. Позови писца и посла. Здесь не одно имя. Здесь два.

Господин Ирем пришел через полчаса, все в том же белом полотне, и выслушал стоя.

– «Чьей волей» и «чьей рукой», – сказал Глеб. – Не «чьей волей, то есть рукой». Ваши люди писали эту статью тринадцать лет назад, когда еще не знали, чье будет имя, и написали ее честно: воля отдельно, рука отдельно. Воля Аэллы. Рука Родерика. Я впишу обоих, и Юг получит больше, чем просил, и ни одного пограничного округа сверх того.

Ирем помолчал, разглядывая его так же внимательно, как в первую минуту в тронном зале.

– Вельморские короли за одиннадцать лет прислали мне четырнадцать писем о том, что виновных найти не удалось, – сказал он наконец. – Вы первый, кто взялся читать сам договор, а не собственные оправдания. Пишите обоих. Я приложу печать.

Глеб вписал два имени. Рука вывела их тем же чужим витиеватым почерком, который он так и не научился считать своим, и вторая строка вышла ровнее первой, потому что к середине сломанные ребра позволили набрать воздуха.

Он сделал именно то, чего боялся сделать всю ночь. Он отдал женщину, которая четырьмя часами раньше на коленях, в луже ржавой воды, при семи послах вернула его с того света.

Легче от точного прочтения статьи не стало ни на волос.

Родерика он принял на четвертый день после этого, во дворе, у конюшенных ворот, потому что ходить дальше двора Валиус пока не разрешал, а провожать его из окна Глеб не захотел.

Капитан ночной стражи стоял без плаща и без пояса, между двумя южанами, и руки у него были связаны спереди, длинной веревкой, свободно, как связывают того, кто не побежит.

– Один вопрос, государь, – сказал он. – Вы посчитали?

– Посчитал, – ответил Глеб. – Восемьдесят дворов. По четыре человека на двор, как считают у нас в переписи. Триста двадцать. Ваших солдат, которые остались бы без жалованья, если бы договор подписали как есть, тысяча четыреста, и ни один из них от этого не умер бы, потому что договор дает им землю в пограничных округах вместо жалованья, и это написано на седьмом листе, а вы, капитан, седьмой лист не читали. Вы читали только тот, где ваше имя.

Родерик долго молчал.

– Не читал, – согласился он.

– Вы всю жизнь считали, – сказал Глеб. – И ни разу не сверили условие. Это, капитан, самая частая причина смерти, какую я знаю. Не яд. Уверенность, что уже все понял.

Он помолчал.

– И у меня к вам вопрос. Один, он у меня с той ночи. На подносе у кравчего стояли два кубка. Один подали мне, второй унесли назад непригубленным, и на ножке у второго была насечка волчьей головой. Зачем второй?

Родерик посмотрел на него так, как смотрят на мелочь, которая на суде оказалась главной.

– Затем, зачем второй ставят всегда, – сказал он. – Если бы государь велел пробовать вино при себе, кравчий выпил бы из чистого и остался жив, а вы выпили бы из своего. Насечку я поставил сам, своей пряжкой, чтобы он не перепутал их в темноте. Пробовать в ту ночь не велели, и чистый унесли обратно в буфетную.

– А кравчего вы убили за то, что он один знал, какой из двух чей.

– За это, – согласился Родерик. – И перстень с руки снял затем же. У беглого слуги перстень уходит вместе со слугой, а у убитого остается на пальце. Мне нужен был беглый.

– Где кубок?

– В реке, государь. Со второй ночи. Я ничего не выбрасываю, кроме того, чего нельзя объяснить.

Родерик кивнул, коротко и деловито, как кивал у дверей тронного зала в первую ночь, и пошел к воротам между южанами, и на середине двора оглянулся один раз.

– Девчонку из погреба, – сказал он, – я в ту ночь мог достать сразу. Я тянул. Я и сам не знал зачем, а теперь думаю, что затем, чтобы кто-нибудь наконец успел войти. Скажите ей.

Ворота закрылись.

Глеб не сказал.

Он подумал, что человек имеет право унести с собой одну свою версию, но не имеет права оставлять ее другим в подарок, и что Пепле от этой версии не станет ни теплее, ни безопаснее, а спать она будет хуже.

Северное крыло открывали три дня.

Сначала вынесли шесть коек, потом отбили доски пола над жилым ярусом, чтобы туда шел дневной свет из высоких окон оранжереи. Ильсу вывели наружу под руки, и на пороге она остановилась и долго моргала, потому что восемь лет не видела ничего дальше двадцати шагов и отвыкла смотреть вдаль.

Ей дали комнату в нижнем ярусе с окном на конюшенный двор.

Пепла приходила туда каждый день после полудня и приносила таз.

В тазу были сухие корешки, самые обычные, не имеющие к вдовьему терну никакого отношения: Валиус велел брать пастернак и морковь второго сбора, потому что вид у них похожий, а вреда никакого. Ильса садилась, брала горсть и перебирала, откладывая гнилые в сторону, и лицо у нее делалось спокойное и занятое.

– Вот этот тоже гнилой, – говорила Пепла.

– Этот еще ничего, – возражала Ильса. – У него бок мягкий, а сердцевина белая.

Так они сидели по часу, иногда по два.

На восьмой день Глеб спросил ее, не тяжело ли.

Пепла пожала плечами.

– Она не вспомнит, – сказала она. – Я уже поняла. Мейстер говорит, там наверху выгорело, и обратно не растет. Ну и пусть. Я не за тем хожу, чтобы она меня вспомнила. Я за тем хожу, чтобы она перебирала свой таз не одна.

Она помолчала и добавила, глядя в сторону:

– И зовут меня Вьен. Я это в подвале сказала не ей. Я это себе сказала. Просто вслух, чтобы не забыть.

– Хорошо, – сказал Глеб. – Вьен.

– Только при дворе не надо. При дворе я Пепла. Пепла тут своя, ее не видят, а Вьен придется объяснять.

Мари привели к отцу на пятый день.

Валиус в это время сидел у окна и писал, потому что бросить писать за девять дней не сумел, и когда дверь открылась, он не обернулся, решив, что несут ужин. Мари постояла у порога, потом подошла и положила ладонь ему на плечо.

Старик вздрогнул всем телом, уронил перо и не смог встать со стула.

Глеб распорядился, чтобы им отнесли всю пачку.

Их было тридцать одно письмо, перевязанных бечевкой, все начинавшиеся одинаково: «Мари, если ты это читаешь».

Двор собрали через две недели, когда Глеб уже мог стоять без чужого плеча, хотя ходить по лестницам ему по-прежнему было нельзя.

Он вышел к трону, но садиться не стал. Сел бы, стало бы больно, а показывать двору Вельмора, что королю больно, он за эти недели отучился.

Первым он огласил указ об отмене Ночи Ножей.

Обычай был старше самого Вельмора и держался на простой мысли: пока король жив, наследника нет, а как станет ясно, что он умирает, пусть сильные решат сами, и утро назовет победителя. Двор слушал молча, и Глеб очень хорошо понимал, о чем они думают. Половина этих людей стояла тут с ножами в опущенных руках двадцать пять дней назад.

– Обычай хорош ровно одним, – сказал он. – Он не требует от нас думать заранее. Он позволяет тянуть до последнего, а потом свалить все на ночь и на нож. Я лежал на этом троне, отравленный, и считал ваши ножи, и знаете, что я тогда понял? Что среди вас не было убийц. Среди вас были люди, которым удобно, что решает обычай, а не они. Вот это и отменяется.

Он назвал наследника.

Рейт вышел вперед и встал на одно колено, и было видно, что колено это дается ему тяжелее, чем далась бы драка.

– Я не хочу, – сказал он тихо, так, чтобы слышал только брат.

– Знаю, – ответил Глеб так же тихо. – Поэтому и ты. Тот, кто хочет, у нас уже был. Он подписывал бумаги, которых не читал.

– Кассиан?

– Я, – сказал Глеб.

Вторым он огласил указ о страже. Ночная стража отдельно в Вельморе больше не заводилась, вся стража сводилась под руку капитана Дорна, а ключ от запертых дверей замка отныне носили двое, капитан и канцлер, и отпирать любую из этих дверей полагалось им вместе.

– Один человек с ключом от всех дверей это не порядок, – сказал Глеб двору. – Это отмычка. Мы через нее уже входили.

Ортелия осталась канцлером.

Указ о ее подлоге Глеб велел зачитать при всех и тут же зачитать помилование, и оба листа подшить в одну связку, чтобы через сто лет никто не смог достать первый без второго.

– Это жестоко, государь, – сказала она ему после.

– Это дозировка, – ответил Глеб. – Ты остаешься при должности, но каждый писец в этом замке знает, за что тебя однажды не повесили. Меня это устраивает, и тебя, я думаю, тоже. Иначе ты бы сегодня возражала громче.

Ортелия впервые за все время посмотрела на него с чем-то, похожим на удовольствие.

– Тридцать один год, государь, – сказала она. – Вы первый, кто со мной торгуется вслух.

Аэллу увозили в конце месяца, утром, до того как двор проснется.

Глеб пришел в оранжерею проводить и застал ее не у ворот, а под стеклянным колпаком: створка была поднята, лампы горели все до одной, и вдовствующая королева Вельмора в дорожном платье стояла над кадкой с ножом для прививок и объясняла Пепле, как берут корень.

– Второй год не бери никогда, – говорила она. – Второй год дает муть, отвар не садится. Бери четвертый и старше, вот такой, с бурой коркой. Режь наискось, поперек он рвется. Промывать только в проточной, стоячая забирает половину.

Пепла слушала, не перебивая, и держала руки в холщовых рукавицах до плеча.

– Жар в последнюю четверть часа, – сказала Аэлла. – Вот тут я тебе на словах не объясню. Тут надо руку. Смотри на пену: пока идет крупная, держи, как держала. Как пойдет мелкая, будто пиво, снимай на два пальца от углей и считай до трехсот. Не до двухсот и не до четырехсот.

– До трехсот, – повторила Пепла.

– И никогда не вари, если не выспалась.

Аэлла закрыла створку колпака, положила нож на кирпич и стянула рукавицы, и Глеб снова увидел ее ногти, зеленые в желтом свете ламп.

– Она справится, – сказала Аэлла, не оборачиваясь. – У нее лучше руки, чем были у меня в ее годы. И клеймо. Гильдия своих узнает, а без Гильдии корня в Вельмор больше не привезут, куст один и стоит триста лет.

– Я знаю, что делаю, – сказал Глеб.

– Ты отдаешь пятнадцатилетней девчонке единственный на две страны яд и единственное на две страны лекарство, – сказала Аэлла. – Ты не знаешь, что делаешь. Ты просто не видишь другого выхода и делаешь вид, что выбрал.

Она наконец обернулась.

– Три вещи, врач. Ильсу и Мари не трогай, они и так свое отработали. Под стекло никого не сажай насильно, плати и меняй каждые полгода, дольше нельзя. И в приговоре пусть напишут «Аэлла, королева-мать». Не садовница, не отравительница, не вдова. Мне все равно, за что меня повесят. Мне важно, кем.

– Напишут, – сказал Глеб.

Она кивнула и пошла к дверям, прямая, ровно так же, как тридцать шесть лет ходила по этому крылу, и на пороге остановилась.

– Он любил, когда ему читали вслух, – сказала она. – Мой сын. Не важные бумаги, а всякую чепуху, дорожные списки, счета от кузнеца. Ему было все равно что, ему был нужен голос в комнате. Если тело вдруг само захочет, чтобы кто-то читал, ты не удивляйся и не гони. Это не ты. Это он.

Она вышла.

Глеб стоял под лампами, в желтом ненастоящем лете, и думал, что за одиннадцать лет эта женщина ни разу не сказала сыну ни одного из этих слов, а чужому человеку в его теле сказала за минуту до отъезда, потому что чужому легче.

К зиме он перестал ждать, что проснется.

Первые недели он еще ловил себя на этом: ложился и специально не гасил свечу, чтобы, если получится, вернуться туда при свете, а не в темноте. Он много раз проверял ту минуту на прочность. Ночное дежурство, третий час, семнадцатая койка, парень лет двадцати с передозом, вытащенный уже наполовину. Глеб сел на стул у поста, положил голову на сложенные руки и закрыл глаза на минуту.

Он так и не узнал, вытащили ли парня до конца.

Это оказалось самым тяжелым из всего, тяжелее сломанных ребер, тяжелее сердца, которое теперь спотыкалось на каждой лестнице и не собиралось выправляться. Не то, что он не вернулся домой. То, что он не дописал историю болезни.

В середине зимы он завел новую.

Тетрадь была из хорошей южной бумаги, и на первой странице Глеб своей, точнее не своей, но уже привычной рукой вывел сверху: «Наблюдения за ядами и мерами против них. Вельмор».

Вьен сидела рядом, на скамье у камина, и держала перо неправильно, всеми четырьмя пальцами, как держат щетку.

– Первое, – сказал Глеб. – Пиши. Все есть яд, и все есть лекарство.

Она посмотрела на него исподлобья.

– Это глупость. Хлеб не яд.

– Съешь три каравая подряд, не запивая, и посмотрим. – Он подождал, пока она напишет. – Дальше. Разницу между ядом и лекарством делает только одно. Доза.

Перо заскрипело.

– Доза, – прочла она вслух, и Глеб через ее плечо увидел, что вышло «доса».

– Через «з».

– Через «з», – согласилась Вьен, зачеркнула и написала снова. – А как узнать, где эта самая доза кончается и начинается другая?

– Считать, – сказал он. – Всю жизнь считать.

За окном шел первый снег, ровный и тихий, и в замке было слышно, как на Вороньей башне часовой обходит галерею.

Колокол не бил.

Глеб положил ладонь на грудь, под тканью, туда, где под сросшимися ребрами шло его собственное, битое, ненадежное, чужой матерью выращенное и чужими руками заведенное сердце, и по старой привычке отсчитал десять ударов.

Сбоя не было.

Он не знал, сколько их у него осталось. Тридцать шесть тысяч он уже прожил в одну ночь, и та ночь была самой длинной в его жизни, но она кончилась, и наступило утро, и потом было еще много утр подряд, и ни одно из них он не заказывал заранее.

Ровно на таких условиях живут все.