Глава 3. Тот, кто наливал

– Три месяца, – повторил Глеб.

Он держал пустую серебряную склянку на ладони и смотрел не на нее, а на старика.

Три месяца человек носит на поясе сосуд из-под противоядия, в котором нечего пить. Три месяца он подходит к нему рукой, проверяет, на месте ли, и знает, что там ничего нет. Так носят не лекарство. Так носят приговор, который тебе уже зачитали.

– Мейстер. Кто забрал у вас сестру?

Валиус посмотрел куда-то мимо, в темноту между колоннами, где за все время не шевельнулась ни одна тень.

– Не спрашивайте меня, государь, – сказал он. – Пока не спрашивайте. Я отвечу, но не сегодня и не здесь. Здесь у вопросов слишком много ушей, а у меня слишком мало... – он запнулся и договорил другое: – Слишком мало здоровья.

Он поклонился и спустился по трем ступеням, и Глеб не стал его останавливать, потому что видел: старик сказал ровно столько, сколько мог, и следующее слово стоило бы кому-то жизни.

Из левого крыла двора вышел человек и пошел к трону.

Он был грузный, лет сорока пяти, в тяжелом парчовом кафтане, и шел он подчеркнуто медленно, чтобы все успели посмотреть.

– Лорд Хальд, – назвал он себя. Память Кассиана отозвалась вяло и без симпатии: восточные округа, три деревни, старая тяжба о мельницах. – Государь, я не собираюсь никого резать. Я человек законный. Я хочу только исполнить обычай.

– Исполняйте.

– По обычаю, – сказал Хальд, поднимаясь на первую ступень, – скипетр держит тот, кто может его держать. Я подойду и попробую его вынуть. Если рука ваша крепка, я отступлю и первым присягну вам на рассвете. Если нет, зал увидит, что короля больше нет, и мы все займемся делом.

Он был прав по обычаю, и весь зал это знал.

Глеб посмотрел на свою чужую руку, на бледные пальцы, сомкнутые на черном дереве, и очень трезво оценил шансы. Здоровый мужик за сто килограммов против отравленного тела с падающим давлением. Он не удержит. Он не удержит даже пять секунд.

Значит, драки быть не должно.

– Стойте, где стоите, лорд Хальд, – сказал он. – Прежде чем вы протянете руку, я хочу сказать вам одну вещь при всех. Вы умрете этой зимой.

Хальд остановился на второй ступени.

– Что?

– У вас желтеют белки глаз, – сказал Глеб громко и раздельно, тем самым ровным рабочим голосом, каким двенадцать лет говорил родственникам в коридоре правду. – Не по краю, а по всему яблоку, и особенно заметно вот сейчас, у факела. Пальцы у вас отекли так, что перстень врезался в мясо, и вы его не снимаете не из гордости, а потому что он больше не снимается. Живот у вас тугой и растет, а руки и ноги худеют, я вижу это по тому, как на вас сидит кафтан. От вас пахнет сладким, и это не духи. Вы просыпаетесь ночью от того, что чешется кожа, и думаете, что это блохи. Это не блохи, лорд Хальд. Это ваша печень.

В зале не осталось ни одного разговора.

– Вы пьете, – продолжал Глеб. – Много и давно, и последний год вас после этого мутит по утрам сильнее, чем раньше, и вы стали разбавлять вино водой и решили, что взялись за ум. Вы не взялись за ум, вы просто больше не переносите неразбавленного. Печень у вас каменеет. Когда она докаменеет, у вас в горле лопнут вены, и вы умрете за четверть часа, захлебнувшись собственной кровью, и никакой лекарь вас не откачает, потому что кровь пойдет изнутри.

Хальд стоял на второй ступени, и лицо у него было уже не парадное.

– Вы... вы это откуда...

– Я на вас смотрю, – сказал Глеб. – Я смотрю на вас минуту.

Он опустил скипетр так, что тот лег поперек его колен, и на это движение весь зал вздрогнул: король только что перестал держать символ власти.

– Берите, – сказал Глеб. – Если хотите, берите. Я вам не соперник, я до утра не доживу, и вы это видите не хуже меня. Только вот вам вторая вещь, лорд Хальд, и подумайте над ней быстро, потому что второго удара ждать недолго. Я знаю, что с вами. Я знаю, чем это лечат и как долго. Я могу дать вам еще десять лет вместо одной зимы. Не чудом, не молитвой. Едой, водой и тем, чего вам нельзя.

Он помолчал.

– Живой король, который знает, отчего вы умираете, полезнее вам, чем мертвый король и трон, на который вы все равно не сядете. Решайте.

Лорд Хальд посмотрел на скипетр, лежащий поперек королевских колен, свободный, никем не удерживаемый.

Потом на свои отекшие пальцы.

Он спустился на одну ступень.

– Десять лет, – сказал он хрипло.

– Не обещаю десять. Обещаю, что скажу правду про каждый год.

Хальд постоял еще секунду, повернулся и пошел обратно к своим, и по дороге кто-то из молодых попробовал что-то ему сказать, а он отмахнулся так, что тот заткнулся.

Глеб снова взял скипетр в руку.

Ладонь была мокрая. Он был совершенно уверен, что если бы Хальд протянул руку, жезл ушел бы к нему как ложка из детской.

– Это было любопытно, – негромко сказала Ортелия, оказавшаяся у трона неизвестно когда. – За тридцать один год я не видела, чтобы вельморский король лечил своего вассала посреди Ночи Ножей.

– Я не лечил. Я торговался.

– Я поняла, государь. Именно поэтому и любопытно. – Она положила на подлокотник трона, туда, где стоял поднос, плоский кожаный футляр. – Раз уж вы намерены дожить до совета, извольте знать, о чем на нем пойдет речь.

В футляре лежали бумаги.

Глеб развернул верхнюю и стал читать, и первые полстраницы были про рубежи по реке, соль и пошлины на переправах, и он уже собирался отложить, когда наткнулся на статью, набранную тем же мелким писарским почерком, что и все остальное.

«И повинны быть выданы Югу для суда те, чьей волей и чьей рукой сожжена деревня Тесовый Брод со всеми ее восьмьюдесятью дворами в год восьмой южной кампании. Имя вписывается рукой того, кто скрепляет договор, и без вписанного имени договор не имеет силы».

– Что это? – спросил он.

– Мир с югом, – сказала Ортелия. – Вы должны были подписать его через месяц. Тринадцать лет юг не сядет за стол без этой статьи, и тринадцать лет мы отвечаем, что виновных установить не удалось.

– А их удалось?

Ортелия ответила не сразу, и Глеб научился уже слышать, чем ее «не сразу» отличается от ее «сразу».

– Приказ был письменный, государь.

– Тогда назовите имя.

– Я его не читала, – сказала она. – Я тридцать один год знаю, где в этом замке лежит любая бумага, кроме тех, что лежат в северном крыле.

Глеб отложил лист.

– Кто держит северное крыло?

– Ваша мать.

– А кто держит подвалы? Если бы я захотел кого-нибудь тихо запереть в этом замке на три месяца, куда бы его дели?

– В подвалы Северной башни, – сказала Ортелия, и в ее ровном голосе впервые появилось что-то похожее на осторожность. – Только это не одно и то же место, государь, не путайте. Северная башня стоит отдельно, и ключ от нее не у ключника и не у меня. Он у того, кто отвечает в замке за все запертые двери. Так заведено на случай осады.

– Кто это?

– Капитан ночной стражи.

Глеб положил бумаги обратно в футляр.

– Где ночная стража? – спросил он. – Я вижу гвардейцев Дорна вдоль стен. Ночных не вижу ни одного.

– Ночные стоят у ваших покоев, государь. Всегда. – Ортелия чуть повела бровью. – Их капитан лично проверяет посты, когда государю нездоровится.

– Мне нездоровится уже часа три, – сказал Глеб. – И за три часа он не заглянул сюда ни разу.

Он подозвал пажа, мальчишку лет двенадцати, торчавшего у колонны с явным желанием, чтобы про него забыли.

– Иди в северное крыло. Скажи государыне-матери, что король при смерти и хочет ее видеть. Именно этими словами.

Мальчишка убежал.

Через минуту после его ухода Глеба накрыло.

Пришло без предупреждения, как приходит всегда: зал вдруг накренился на левый борт, свет факелов вытянулся в длинные полосы, и по краю зрения проступила зеленая муть, не свет и не тень, а как будто кто-то плеснул разбавленной краской на стекло между ним и миром.

Он вцепился в подлокотники обеими руками и не позволил себе качнуться.

Токсиколог внутри вел протокол ровным голосом, как ведут его вслух над койкой, чтобы сестра успевала записывать. Зрительные нарушения по периферии. Значит, вещество добралось до затылочной коры. Значит, счет пошел не на удары колокола, которые тут считают для красоты, а на минуты. Тошнота. Слюна вязкая. Пульс: провал через восемь.

Через восемь. Час назад было через девять, три часа назад через десять.

«Ты теряешь удар в час, – сказал он себе. – Когда провал станет через два, сердце просто не соберется. Это не философия. Это график».

Он разжал пальцы и улыбнулся двору. Вышло криво, но вышло.

Паж вернулся белый.

– Государь... там заперто.

– Кем?

– Изнутри, – сказал мальчишка. – Я стучал. Я стучал долго, я говорил в щель, как вы велели, слово в слово. Мне не ответили. Но там кто-то стоял с той стороны, государь. Я видел свет под дверью, и свет двигался.

Глеб отпустил его и еще какое-то время смотрел в темноту галереи, куда тот убежал.

Двор понемногу растекался по залу, разбиваясь на кучки. Ночь Ножей перестала быть простой. Из нее пропала главная приятная черта: понятный конец.

И вот тогда Глеб заметил девчонку.

Она сидела на корточках на второй ступени трона, справа, и терла камень щеткой. Ту же самую ступень. Он вспомнил, что видел ее там же, когда вошел Рейт, и еще раньше, когда Дорн докладывал о ропоте.

Она терла эту ступень третий час.

Ступень была чистая. Она была чистая уже давно, и любой в этом зале, кто хоть раз в жизни смотрел на работу, а не сквозь нее, увидел бы это за секунду.

Никто не смотрел.

Прислуга. Мебель. Ведро с золой ходит само.

Глеб сидел и очень медленно, стараясь не выдать себя лицом, пересчитывал заново все, что было сказано в этом зале за последние три часа. Про писца, которого нет. Про чашу. Про кравчего. Про склянку, пустую три месяца. Про подвалы Северной башни и про ключ, который у капитана ночной стражи.

Все это было сказано вслух над ее головой.

Девчонка домыла ступень, поднялась, взяла ведро и пошла вниз. Проходя мимо, она чуть качнула ведром, и из него на камень у самой ноги Глеба выпал комок.

Не зола. Уголь.

Черный, печной, мелкий, слипшийся от влаги в комок величиной с грецкий орех, аккуратно скатанный чьими-то пальцами.

Она не остановилась, не подняла глаз и не сбилась с шага. Ведро качнулось само собой, случайно, и всякий, кто это видел, так бы и подумал.

Глеб наклонился и подобрал комок.

Он сидел с ним в руке и чувствовал, как под пальцами крошится знакомая, до тошноты обыденная штука: активированный уголь, первое, что назначают в приемном покое любому отравленному, доставленному в первый час.

Кто-то в этом зале дал ему лекарство. Единственное настоящее лекарство за всю ночь. И сделал это так, чтобы никто не заметил, потому что тот, кто помогает королю в Ночь Ножей, к утру обычно тоже не доживает.

От дверей быстро шел Дорн, и по тому, как он шел, Глеб понял, что новости плохие раньше, чем услышал их.

– Государь. Кравчий из замка не выходил.

– Вы это уже говорили, капитан.

– Я говорил, что его никто не видел, – сказал Дорн. – Теперь я говорю точно. Я поднял конюших. Его лошадь стоит в стойле, седло на месте, попона сухая. С полуночи через все трое ворот выехали двое: гонец в Долгий Брод и телега с бочками, и обе я проверил лично.

Он помолчал.

– Кравчий не сбежал, государь. Кравчий все еще здесь.