Глава 6. Яд против яда
Они выбрались из сарая не через дверь, а через лаз, узкий, будто прорезанный специально для тех, кому положено быть незаметными: Пепла первой, извернувшись бочком, Глеб следом, обдирая плечи о занозистые доски и мысленно благодаря чужое тело за то, что оно хотя бы не толще собственного. Снаружи их встретил холод предрассветного двора и звук четвертого удара колокола, только что отзвучавшего где-то над крышами.
— Четвертый, — сказала Пепла тихо, будто произносила диагноз. — Осталось два. Потом рассвет и Ночь Ножей кончится — так или иначе.
«Так или иначе». Эти слова она произнесла с той же ровной интонацией, с какой сообщала про уголь и про сапог из-за поленницы. Глеб понял: для нее это привычная арифметика чужой смерти, которую она наблюдала не в первый раз со стороны, из тени, никогда не будучи в состоянии что-то изменить. Впервые за ночь ему стало не по себе не за себя, а за нее.
— Мне нужно понять, что забрали с руки кравчего, — сказал он, стараясь заглушить эту мысль делом. — Кольцо оставляет след, если носили годами. Такой узкий и глубокий, как я видел, — это не украшение. Это что-то, что носят не снимая. Знак должности. Печать.
— Ключник, — вдруг сказала Пепла и остановилась так резко, что Глеб чуть не налетел на нее. — У ключника винного погреба был перстень-печать, я видела на пиру, когда он клеймил бочки для стола. А кравчий брал вино из погреба каждый вечер лично, без слуг, — так у вас, — она сбилась, но тут же поправилась, — так у Кассиана было заведено еще при его отце. Боялся, что подменят.
Кусочки начали складываться слишком быстро, чтобы Глеб успевал радоваться этому. Если у кравчего было право доступа к погребу через собственную печать, а не через ключника, значит, кто-то забрал перстень не как трофей, а как инструмент. Чтобы войти туда, куда без печати не входят.
— Погреб, — сказал он. — Мне нужен погреб.
— Вам нужно лечь и не двигаться до утра, вот что вам нужно, — огрызнулась Пепла, но уже шла, огибая конюшню по краю, туда, где в стене замка темнел низкий сводчатый проем. — Вы весь серый, ваше величество. И руки трясутся. Я двадцать раз видела, как люди умирают от лихорадки, и вы сейчас выглядите точь-в-точь как они за час до конца.
Он не ответил, потому что она была права, и потому что признать это вслух означало признать то, что токсиколог в нем и так знал: время клиренса яда из крови у него было в лучшем случае час-полтора, а дальше начиналась зона, откуда возвращаются не все, и не потому, что не хватит сил, а потому что физиология просто перестает слушаться приказов.
Погреб встретил их сыростью, запахом дубовых бочек и кислого вина, пролитого когда-то давно и впитавшегося в камень навсегда. Факел у входа чадил тускло. Глеб опустился на колени у ближайшей полки, разглядывая ряды пыльных сосудов, и не сразу понял, что именно его смущает, пока не увидел: на полу, там, где обычно лежит ровный слой пыли, тянулась узкая цепочка чистых следов: кто-то прошел здесь недавно, целенаправленно, к дальней стене, туда, где стояли не бочки, а бутыли поменьше, для личных нужд короля.
Он подошел. Одна бутыль стояла не на своем месте, чуть выдвинута, будто ее брали в спешке и не успели поставить как следует. Пробка снята и небрежно воткнута обратно, неровно. Он поднес сосуд к факелу: на дне, там, где остатки вина уже подсохли темной коркой, виднелся мутный зеленоватый осадок, чуть более яркий у стенок, чем должно быть у обычного винного отстоя.
«Есть, — подумал он, и это было первое настоящее вещественное доказательство за всю ночь. — Не в моем кубке. В источнике. Кто-то не просто плеснул яд в один бокал на пиру — кто-то заразил бутыль в погребе заранее, зная, что именно из нее нальют королю. Значит, это готовили не сегодня вечером второпях. Это готовили заранее, кто-то, кто знал распорядок недели вперед».
Он поставил бутыль и вытащил из того же ряда две соседние.
У второй дно было чистое. А у третьей, самой пыльной, задвинутой к стене, на дне лежала тонкая зеленая корка, старая, слежавшаяся, потемневшая по краю, как засохшая краска на забытой банке.
Глеб долго смотрел на эту корку и не мог понять, почему ему от нее так нехорошо.
Потом понял.
Свежий осадок означал одно отравление. Сухой, слежавшийся осадок в бутыли, из которой давно все выпили и которую давно отставили к стене, означал, что зеленое на этом дне не в первый раз. Кто-то ставил сюда такие бутыли и раньше. Судя по слою пыли, не месяц назад и не два.
«Это не покушение, — подумал он, и мысль вышла холодная и очень некрасивая. — Это распорядок».
— Вы это трогать не должны, — быстро сказала Пепла, увидев, как он подносит горлышко бутыли к лицу. — Вдыхать нельзя, если это она, «Слеза». Бабка говорила — от паров тоже плохеет, хоть и не так, как от питья.
Он отдернул сосуд, отругав себя за глупость: токсиколог должен был помнить об этом раньше любой бабкиной мудрости. Ингаляционный путь, пусть и слабее, но реален для летучих алкалоидов.
— Кто имеет доступ в этот погреб без ключника? — спросил он вслух.
— Немногие. Ключник. Кравчий. Мейстер — за травами для лекарств он сюда тоже ходит, у него свой ларь в дальнем углу. — Пепла помедлила, и Глеб увидел, как в ее лице мелькнуло что-то похожее на нежелание договаривать. — И командир стражи. У него печать открывает все двери замка, включая эту. Так положено — на случай осады, чтобы не искать ключника среди ночи.
Три имени. Три человека, у каждого была возможность. У Валиуса знание ядов. У Родерика доступ и печать, отпирающая любую дверь. У ключника самая прямая связь с местом преступления, но Глеб уже чувствовал, что ключник здесь скорее жертва обстоятельств, чем автор замысла: слишком очевидная, слишком удобная фигура для того, чтобы на нее все повесить, если понадобится козел отпущения.
Дверь погреба скрипнула, и Глеб замер, готовый снова прятаться, но вошедший оказался не стражей. Мейстер Валиус стоял на пороге со свечой в руке, и лицо у него в этом дрожащем свете было не хищным, каким Глеб видел его в тронном зале, а измученным, серым, будто он не спал не одну ночь, а десяток.
— Я так и знал, что вы придете сюда, — сказал старик тихо, без прежнего масляного шелеста в голосе. — Вы слишком умны для короля, который должен был просто тихо умереть. Это моя вина. Я испортил дозу.
Пепла шагнула вперед, заслоняя Глеба плечом, по-настоящему, не напоказ, но Валиус даже не смотрел в ее сторону. Он смотрел мимо, в темноту между бочками, будто там, а не перед ним, находился настоящий собеседник этой ночи.
— Мою дочь держат в подвале Северной башни уже три месяца, — сказал он. — Мне сказали: одна ошибочная доза, чтобы король умер во сне, тихо, без крови, и ее отпустят. Я — врач. Я всю жизнь спасал людей. А теперь я травил спящего человека ради жизни собственного ребенка и говорил себе, что это милосерднее, чем нож. — Он поднял на Глеба взгляд, полный не злобы, а какой-то бездонной, вымотанной тоски. — Я не рассчитал дозу. Специально. Я хотел, чтобы вы выжили достаточно долго, чтобы успеть спросить меня — за что.
— Кто держит вашу дочь в Северной башне? — тихо спросил Глеб. — Прямой приказ отдавал ключник? Или кто-то, у кого есть право распоряжаться этой башней?
Валиус вздрогнул, будто вопрос ударил больнее, чем сама вина.
— Я не видел лица того, кто передал мне яд и условие. Записка, свеча, голос за ширмой — как в дурном романе, государь, я сам себе не верил, когда это происходило. Но ключ от Северной башни один, и он не у ключника погреба. Он у того, кто отвечает за все запертые двери замка.
Он не договорил имени. Не успел. Пепла, все это время молчавшая настороженным изваянием у плеча Глеба, вдруг заговорила сама, быстро, зло, будто прорвало плотину, которую она держала все эти часы.
— Мою мать восемь лет назад увели за долги отца в те же подвалы, и больше ее никто не видел, — сказала она, глядя не на Глеба, не на Валиуса, а куда-то мимо, в темноту между бочками, будто там сейчас стояла она сама, маленькая, семилетняя. — Я тогда узнала главное: в этом замке подвалы — не для наказания. Подвалы — для рычага. Держат не тех, кто виноват. Держат тех, чьими руками потом удобно чужую вину сделать.
Она наконец повернулась к Валиусу, и в ее взгляде не было ни капли того сочувствия, какое, возможно, ожидал старик после своей исповеди.
— Вы травили короля, оправдываясь дочерью. А мою мать держали просто так, без всякой отравы, без всякого объяснения. Так что не ждите от меня жалости, мейстер. Ждите, чтобы кто-то из нас двоих дожил до утра и назвал имя того, кто держит ключи от Северной башни. Мне все равно, каким способом.
Валиус сгорбился, будто эти слова весили больше, чем весь яд, который он подмешал за свою жизнь, и коротко, почти беззвучно кивнул, не Пепле, а самому себе, принимая решение, которое давно откладывал.
— Я скажу его имя перед всем двором, — прошептал он. — Пусть после этого со мной делают что хотят. Хуже, чем сейчас, мне уже не будет.
Он не успел произнести само имя.
Где-то в глубине замка, там, откуда они пришли, глухо ударил колокол в пятый раз, ближе и тревожнее прежних, и почти сразу за ним, еще не отзвучавшим, донесся чужой звук: топот многих сапог, слаженный, идущий прямо к погребу, и голос, узнать который Глеб успел за одну эту ночь слишком хорошо.
— Здесь, — произнес Родерик где-то за дверью, и в его ровном, лишенном эмоций тоне впервые прозвучало нечто похожее на облегчение человека, который наконец нашел всех троих, кого искал, в одном месте и без свидетелей. — Заходим все разом. Живым остается только король.