Глава 5. Цена подделки
Родерик пришел сам, раньше третьего удара, раньше, чем Глеб успел решить, что вообще делать с именем, которое назвала Пепла. Дверь тронного зала открылась без стука, потому что стучать капитану ночной стражи было не по чину, и в проеме встал человек, каким и запомнила его чужая память: высокий, прямой, в темном плаще с застежкой в виде волчьей головы на плече, ладонь на рукояти меча, не угроза, просто привычка.
— Ваше величество не спит, — сказал он вместо приветствия, и голос у него был ровный, без интонаций, голос человека, который давно научился не выдавать ничем ни радости, ни тревоги. — Хорошо. Двор шепчется, что вы уже бредите.
«Хорошо», повторил про себя Глеб и постарался, чтобы лицо осталось таким же непроницаемым, как у собеседника. Сказать сейчас «я знаю про кубок с волчьей насечкой» значило раскрыть Пеплу, единственного человека, который добыл эту информацию. А если Родерик действительно тот, кто держал кубок, у него будет ровно один способ разобраться с проблемой: убрать свидетеля тише, чем убрал бы короля.
— Двор много чего шепчет, — ответил Глеб вслух. — Мне нужнее не сплетни, а стража у входа. Удвой посты.
— Уже удвоены, государь. — Родерик чуть склонил голову, но глаза не отвел, и в этом Глеб впервые за ночь почувствовал не расчет, а что-то похожее на настоящую тревогу человека, привыкшего защищать, а не убивать. Или очень хорошо игравшего эту роль. Токсиколог в нем умел читать зрачки и пульс на запястье, но не умел читать актерскую школу придворных, и это раздражало сильнее самого яда. — Позвольте увести вас в опочивальню. Там стены толще, а окна забраны решеткой еще со времен вашего деда.
«Там тебя проще прикончить без свидетелей», снова перевел про себя Глеб и тут же одернул себя: он уже думал так про канцлера Ортелию, и это ничем не подтвердилось, кроме собственной паранойи, разогнанной ядом. Нельзя подозревать всех подряд. Нужны факты, а не страх.
— Я останусь здесь, у трона, — сказал он. — Свет, стража на виду, и чтобы никто не подходил ближе десяти шагов без объявленного имени. Это приказ.
Родерик помолчал ровно столько, сколько нужно для несогласия, которое не осмеливаются произнести вслух, и коротко кивнул.
— Как прикажете. — Он развернулся к двери, но у самого порога обернулся снова. — Государь. Ваш кравчий, тот, что подавал вино на пиру, — он сбежал из замка час назад. Люди видели, как он выводил лошадь через конюшенные ворота еще до того, как ударил первый колокол.
Глеб замер.
Часом раньше капитан Дорн доложил ему прямо обратное, и доложил с именами конюших: лошадь кравчего стоит в стойле, седло на месте, попона сухая, а через ворота с полуночи выехали двое, и обоих Дорн проверил лично.
Сбежавший кравчий это идеальный подозреваемый, идеальный отвлекающий маневр. Слишком идеальный. А человек, который приносит королю ложь, собранную настолько небрежно, либо поленился ее проверить, либо уверен, что проверять ее будет уже некому.
— Найти и привести, — сказал он. — Живым.
— Ищем, — отозвался Родерик и вышел, и створки за ним закрылись с тяжелым, равномерным стуком, будто кто-то методично забивал крышку гроба — не спеша, потому что покойник еще не готов.
Оставшись один, Глеб позволил себе на секунду опустить плечи, и тут же зеленая дымка по краю зрения вспыхнула ярче, свернулась в узкий коридор, будто мир сжался в трубу. Голова качнулась, желудок скрутило судорогой, той самой, что бывает при нарастающей токсической энцефалопатии, и он вцепился в подлокотник, пережидая, считая удары сердца, как считают капли в капельнице.
Раз. Два. Три. На седьмом ударе зрение вернулось.
«Уголь помог только с желудком, — трезво отметил он, вытирая испарину со лба, которого будто и не было раньше, лба чужого короля, ставшего внезапно единственным телом, какое у него осталось. — То, что уже всосалось, никуда не делось. Симптоматика идет по нарастающей. У меня в лучшем случае час, прежде чем начнутся судороги по-настоящему».
Пепла появилась не сразу, на этот раз с другой стороны, из-за гобелена, скрывавшего низкую дверь для прислуги, и в руках у нее был не уголь, а глиняная плошка с чем-то темным, дымящимся.
— Отвар, — сказала она без предисловий. — Не от яда. От того, что вас сейчас крутит. Ивовая кора и еще кое-что горькое, бабка такое давала роженицам, когда они бредили от жара. Пейте, пока не остыло, теплое лучше держится.
Он взял плошку и вдруг замер, не поднося к губам.
— Кравчий, который подавал мне вино. Он сбежал.
— Знаю, — сказала Пепла, и что-то в ее голосе изменилось — стало жестче, острее. — Все на кухне уже знают. Только это вранье, ваше величество. Ваш кравчий не сбегал. Ваш кравчий два часа как лежит в дровяном сарае у конюшни с перерезанным горлом, и я это знаю, потому что сама туда золу таскаю мимо этого сарая каждую ночь, и сегодня дверь была приоткрыта не так, как ее оставляют, когда просто входят и выходят.
Глеб медленно поставил плошку на подлокотник.
— Ты видела тело?
— Видела сапог. Этого хватило. — Она произнесла это так буднично, что Глеб на миг забыл, что ей пятнадцать, а не сорок пять. — Кто-то очень хочет, чтобы вы поверили в сбежавшего слугу и перестали искать дальше. Живой беглец рано или поздно заговорит под пыткой. Мертвый в дровяном сарае — молчит вечно.
«Значит, Родерик либо соврал мне в лицо, либо сам не знает, что ему подсунули ложную версию, — прикинул Глеб, и обе возможности были одинаково скверными. — Если соврал — он часть заговора. Если не знает — заговор идет выше его, а он просто передает то, что ему доложили, значит, в замке есть кто-то третий, кого я вообще не вижу».
— Покажи мне сарай, — сказал он вслух.
Пепла посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Вы едва на ногах стоите, а хотите тащиться через весь двор к дровяному сараю среди ночи, когда половина замка мечтает видеть вас мертвым?
— Значит, надо, чтобы меня видели живым и на ногах как можно дальше от трона, — ответил Глеб, и мысль, едва оформившись, вдруг показалась ему не отчаянной, а единственно верной. — Пока я сижу здесь, я мишень, стоящая на месте. Пока я хожу — я не знаю, стреляют ли в меня вообще, но хотя бы решаю сам, куда идти. И мне нужно знать, чем убили кравчего. Ножом — это одно дело. Если тем же ядом — совсем другое.
Она смотрела на него еще секунду, потом что-то в ее лице сдвинулось, не доверие, но и не прежняя настороженность, а нечто третье, для чего у нее, кажется, еще не было имени.
— Через кухонный ход. Там глаза только у поварят, а поварята слепые, если им не платить.
Дорога через внутренние переходы замка оказалась именно такой, какой Глеб и представлял себе изнанку любой большой системы: узкой, душной, провонявшей жиром и мышами, но живой: то и дело мелькали тени слуг, торопящихся по своим делам, и никто из них не смотрел на короля дважды, потому что король не должен был здесь находиться в принципе, а значит, глаза сами отказывались это видеть. Он шел, тяжело опираясь на скипетр, и ловил себя на том, что впервые за эту ночь смотрит на замок не глазами Кассиана, испуганного, надменного, привыкшего к трону, а глазами врача, идущего по коридору незнакомой больницы: считывает выходы, считывает лица, ищет, кто здесь свой, а кто просто хорошо притворяется.
Дровяной сарай оказался там, где сказала Пепла: приземистая пристройка у конюшенной стены, дверь чуть приоткрыта, из щели тянуло не деревом, а тем сладковато-железным запахом, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз стоял над телом с ножевым ранением.
Пепла толкнула дверь плечом, и Глеб увидел то, что она видела раньше: сапог, торчащий из-за поленницы, неестественно вывернутая нога. Он заставил себя войти и присесть, колени отозвались болью, будто он опускался не на землю, а на раскаленные угли, и осмотрел рану так, как осматривал бы ее в приемном покое: край ровный, глубокий, одним движением, профессионально.
— Не яд, — сказал он вслух, скорее себе, чем Пепле. — Нож. Быстро, чисто, одним ударом. Так режут не в панике. Так режут, когда делали это не в первый раз.
Он перевел взгляд на пальцы мертвеца, сжатые, будто в последний миг тот пытался за что-то ухватиться, и увидел на посиневшей коже полосу, тонкий след врезавшегося кольца, сорванного уже после смерти. Кто-то забрал что-то с его руки. Второпях, но забрал.
— Он что-то держал, — сказала Пепла тихо, глядя туда же. — Или носил. И этого больше нет.
Снаружи, со стороны замка, донесся низкий, протяжный звук: третий удар колокола, тяжелее и ближе, чем два предыдущих, будто отмерял не время, а расстояние до чего-то неотвратимого. Пепла подняла голову резко, как зверь, услышавший чужие шаги, и в тот же миг за дверью сарая скрипнули сапоги, не одни. Несколько. Идущие уверенно, не крадучись, потому что тем, кто идет по приказу, незачем прятаться внутри собственного замка.
— Прячьтесь, — одними губами шепнула Пепла и толкнула Глеба за поленницу так резко, что он едва не упал, а сама метнулась к дальней стене, туда, где в дереве темнела узкая щель — лаз, о котором знали, кажется, только те, кто с детства таскал по этому двору золу. Шаги были уже у самой двери, и Глеб, вжавшись между поленьями и остывающим телом кравчего, впервые с той секунды, как очнулся на троне, отчетливо понял: сейчас его будут искать не для того, чтобы позвать на суд.
Дверь скрипнула, приоткрываясь шире, и в узкую полосу света протиснулось лезвие. Не меч, короткий тесак, каким режут не в бою, а по хозяйству, тихо и без лишнего шума. Голос снаружи произнес негромко, буднично, тем самым тоном, каким отдают распоряжение на кухне, а не приказ убить:
— Здесь должно быть чисто. Проверь за дровами и запри.
Глеб задержал дыхание, вжимая скипетр в грудь, как единственную опору в мире, который вдруг сжался до размера дровяного сарая. Токсиколог в нем продолжал считать удары сердца, своего собственного, а не чужого, и досчитал до одиннадцати, прежде чем шаги, помедлив у самой поленницы, вдруг развернулись обратно к двери.
— Времени нет, — бросил тот же голос кому-то невидимому. — Государя ищут в зале, доложили о переполохе у трона. Здесь заканчиваем позже.
Дверь захлопнулась. Засов лязгнул снаружи. Их заперли, но не нашли, и шаги удалились в сторону замка так же уверенно, как пришли. Только когда звук стих совсем, Пепла выдохнула, и Глеб услышал в этом выдохе не облегчение, а что-то похожее на злость.
— «Здесь заканчиваем позже», — повторила она одними губами. — Это не про сарай, ваше величество. Это про вас.