Глава 1. Тридцать шесть ударов сердца

Первым пришел вкус.

Металлический, кислый, как будто он лизнул клемму аккумулятора. Вторым пришел холод: стылый камень под затылком, такой стылый, что затылок уже не чувствовался вовсе. Третьим пришел голос, и вот он был хуже всего, потому что говорил совсем рядом, над самым ухом, и говорил шепотом.

– Он еще дышит. Добьем, пока не очнулся.

Голос был холодный и деловой, без ненависти. Так говорят о работе, которую хочется закончить пораньше и пойти спать.

Глеб Северцев открыл глаза.

Над ним был не потолок реанимации. Не мигающая лампа над семнадцатой койкой, где час назад он вытаскивал парня с передозом и не успел вытащить до конца. Над ним висел свод из черного камня, ребристый, как небо какого-то каменного зверя, и по своду плясали отблески факелов.

Пахло смолой, воском и, очень отчетливо, гниющими яблоками.

«Горький миндаль и гнилые яблоки», привычно отметил тот участок мозга, который двенадцать лет дежурил токсикологом. Приторный, ацетоновый запах, тяжелый, оседающий на языке. Так пахнет не отравление. Так пахнет отравитель, довольный своей дозой.

Он попробовал сесть и понял, что уже сидит. Полулежа, сползши вбок, на троне.

На настоящем троне, вырубленном из глыбы черного обсидиана и отполированном тысячами чужих спин. Руки лежали на подлокотниках, и это были не его руки. Крупные, с широкой костью, в трех перстнях, с белым рубцом поперек тыльной стороны левой ладони. А под кожей, от запястья к локтю, светились вены.

Светились по-настоящему. Тускло-зеленым, как циферблат старых часов в темноте, как трубка неоновой вывески на последнем издыхании.

Глеб смотрел на это секунды три и делал единственное, что умел делать хорошо: собирал анамнез.

Свечение по ходу вен, значит вещество в крови и флюоресцирует. Запах ацетоновый, приторный. Во рту металл. Затылок не чувствует холода, значит нарушена поверхностная чувствительность. Он свел и развел пальцы: мелкий тремор, но слушаются.

Потом он положил два пальца на шею, туда, где под челюстью идет сонная, и нашел пульс.

Сердце шло ровно, ровно, ровно и на десятом ударе спотыкалось. Проваливалось в яму, пропускало и выкарабкивалось обратно. Через десять снова.

– Государь пошевелился, – сказал второй голос, женский, ровный, откуда-то слева. – Мейстер, вы клялись, что до рассвета он не встанет.

– До рассвета он и не встанет, – отозвался третий, шелестящий, старческий. – «Изумрудная слеза» не прощает. Сердце сдастся к первым петухам.

Глеб медленно повернул голову.

За колоннами, в тенях, стояли люди. Много. Шелк, меха, золото, тяжелые цепи на груди, и у каждого второго в опущенной руке был кинжал. Не парадный, с камушками. Рабочий, с темным лезвием, коротким и широким.

Они не подходили. Они ждали. Ждали, когда человек на троне умрет сам, чтобы не пачкаться, а если не умрет, то тогда уж как придется.

И вот в этот момент в голове у Глеба лопнуло что-то, как перегретая лампочка, и оттуда хлынуло чужое.

Имена. Лица. Запахи. Кассиан. Кассиан Третий Терн, король Вельмора, тридцати четырех лет, коронован в двадцать три. Терновый трон. Отец, умерший в постели, не вставая последние два года. Псарня, где хорошо пахло соломой. Женский голос, читающий вслух что-то скучное, длинное, и от этого голоса делалось спокойно.

И еще одно, поверх всего, черное и твердое, как обсидиан под лопатками: Ночь Ножей.

Древний обычай Вельмора. Если король при смерти и наследник не назван, двор волен решить все до восхода, и утренний свет узаконит того, кто доживет до него на троне. Не победителя. Не самого знатного. Того, кто доживет.

Чужая память заливала Глеба, как вода заливает тонущего, и он вцепился в единственное, что имело смысл: до рассвета. У него есть ночь.

Он начал считать удары сердца, потому что часов тут не было, а без счета врач слепой.

На восьмом ударе он увидел жезл.

Тот валялся на нижней ступени, у самого подножия трона, куда, судя по всему, выпал из ослабевшей руки: черное дерево, набалдашник в виде терновой короны, длиной в локоть, тяжелый даже на вид.

На двенадцатом Глеб перенес вес на правое бедро.

На двадцать первом опустил ногу на ступень и не упал.

На тридцать шестом его пальцы сомкнулись на древке.

Он взял скипетр не как символ власти. Он взял его как единственную дубину в комнате, полной ножей.

Шелест за колоннами оборвался.

– Ваше величество, вам дурно, – сказала женщина с ровным голосом и шагнула из тени.

Немолодая, лет пятидесяти пяти, с очень прямой спиной, в темно-лиловом платье без единого украшения, кроме серебряной цепочки с ключами на поясе. Руки сложены в широких рукавах. Память подсунула имя раньше, чем Глеб успел спросить: канцлер Ортелия. Тридцать один год при этом доме. Первая, кому выгодна его смерть.

– Позвольте, вас отнесут в опочивальню, – сказала она. – Там... спокойнее.

«Там тебя и прирежут под одеялом», перевел Глеб.

– Я останусь здесь, – сказал он.

Голос вышел чужой, низкий, сорванный, но свой ровно настолько, чтобы им командовать.

Он заставил себя выпрямиться. Каждая жила в теле отозвалась на это отдельной тянущей болью, будто внутри натянули и отпустили десяток резинок.

– Кто подносил мне вино?

Тишина в зале стала другой. Плотной. В такой тишине люди считают, успеют ли ударить первыми.

– Государь бредит, – мягко сказал шелестящий.

Он тоже вышел на свет: старик в сером, сутулый, с цепью на груди и десятком склянок на поясном ремне, подвешенных в кожаных петлях, чтобы не звенели. Мейстер Валиус, придворный лекарь. Тот, кто «лечил».

– Яд помутил ему разум, – продолжал старик, глядя куда-то в пол между собой и троном. – Надо дать милосердие.

Глеб посмотрел на него в упор, и токсиколог внутри стал холоден и точен, как хорошо заточенный скальпель.

Он не знал ничего про «изумрудную слезу». Он не знал этого мира, этого зала, этих людей. Но он двенадцать лет разговаривал с теми, кто врет про дозу, и знал одну вещь: в разговоре с испуганной толпой побеждает не тот, кто прав, а тот, кто говорит цифрами.

– Мейстер, – сказал он громко, чтобы слышали и в третьем ряду. – Слеза бьет по сердцу через кровь. Значит, у меня есть минут сорок ясной головы, прежде чем она доберется до головы. За эти сорок минут я успею назвать вслух имя каждого, кто стоит сейчас в этом зале с ножом в руке. А мой писец, – он понятия не имел, есть ли у него писец, – все это запишет. И утром, если я все-таки умру, список прочтут вслух. Кто-нибудь из вас правда хочет попасть в тот список?

Кинжалы не поднялись.

Но и не опустились.

Двор колебался, а колеблющаяся толпа не убивает. Она смотрит.

Глеб выиграл первые тридцать секунд. Их у него оставалось, по самым щедрым подсчетам, около двадцати восьми тысяч.

От дверей через зал пошел человек в вороненых доспехах, широкий, как створка ворот, и шел он так, что придворные расступались сами, не глядя.

– Капитан Дорн, – сказал он, остановившись у нижней ступени, и это было не представление, а рапорт. Память тут же подтвердила: капитан гвардии, дневная стража, семнадцать лет службы, ни одного взыскания. – Государь. Двор ропщет. Говорят, вы задерживаете Ночь Ножей незаконно.

– Незаконно, – повторил Глеб. – Объясните мне закон, капитан. Вслух, при всех. Я хочу услышать его целиком.

Дорн задержал на нем взгляд. В этом взгляде не было ни преданности, ни измены. Была оценка. Так солдат смотрит на нового командира, прикидывая, стоит ли идти за ним в последний раз.

– По обычаю, – сказал он, – если король при смерти и наследника нет, скипетр держит тот, кто может его держать. Колокол на Вороньей башне бьет шесть раз. Первый удар открывает ночь. Шестой совпадает с рассветом. Кто на шестом ударе сидит на этом камне живым и со скипетром в руке, тот и король, и утро это узаконит. Никакого другого закона в эту ночь нет.

– А если король держит скипетр, но кто-то попробует его вынуть?

– Тогда, – сказал Дорн ровно, – он его вынет.

По залу прошел короткий смешок, и его тут же придушили.

Глеб перехватил жезл поудобнее, так, что побелели чужие костяшки.

– Передайте двору, что король держит скипетр, – сказал он. – И что желающие могут подойти и попробовать вынуть. По одному. Я не встану с этого камня, капитан. Ни в опочивальню, ни к лекарю, ни на носилках. Здесь свет и здесь свидетели, а мне сегодня нужно и то, и другое.

Дорн помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы принять решение и не показать, какое.

– Как прикажете, – сказал он и пошел к дверям.

У самых дверей он задержался на лишнее мгновение.

Глеб это заметил и решил запомнить.

– Государыня-мать извещена? – спросил кто-то из-за колонн, негромко, из вежливости, каким тоном спрашивают о вещах, ответ на которые известен заранее.

– Северное крыло заперто, – ответила Ортелия, не оборачиваясь. – Госпоже нездоровится третью неделю. Ее не тревожат.

Глеб сделал в голове зарубку и вернулся к своему телу.

Тело было плохое.

Он проверил еще раз, методично, как проверял бы чужое. Зрачки: реагируют, но вяло, и правый чуть шире. Кожа: холодная, влажная. Слюна: густая, вязкая, с тем же металлическим привкусом. Пульс: провал через каждые десять ударов, и это уже не «немного аритмия», это яд, который сел на сердечную проводимость и начал ее разбирать по винтику.

Свечение поднялось выше. Час назад, судя по цвету кожи, оно было на запястье. Сейчас доходило до сгиба локтя.

Значит, у него есть не просто ночь. У него есть ночь, поделенная на отрезки, и в конце каждого отрезка он будет хуже, чем в начале.

«Работаем, как в приемном покое, – сказал он себе. – Первое: чем отравили. Второе: чем это снимается. Третье: кто и почему, но это уже потом, это для полиции».

Он поднял голову.

– Мейстер Валиус.

Старик подошел на два шага, неся себя очень осторожно, как несут полную чашку.

– Вы сказали «изумрудная слеза». Опишите мне ее действие. Все, что знаете, по порядку. Быстро.

– Государь...

– Быстро, мейстер. У вас на глазах умирает пациент, а вы тянете.

Валиус моргнул. Что-то в его лице дрогнуло, и Глеб, который девять из десяти диагнозов ставил по лицу родственников, а не по анализам, отметил это дрожание отдельно: не страх разоблачения. Другое. Похоже на облегчение человека, которому наконец задали вопрос по существу.

– Зеленый цвет в жилах, – начал старик. – Холод в теле, металл во рту. Сначала сердце сбивается редко, потом чаще. К середине ночи глаза начинают видеть зеленую муть по краям. Потом судороги. Потом сердце останавливается. Так пишут в южных травниках, государь, я сам никогда...

– Противоядие есть?

Валиус помолчал.

– Говорят, есть, – сказал он еще тише. – Его зовут сестрой. Кто варит слезу, тот варит и сестру, иначе он сам себе не хозяин. В Вельморе варить сестру не умеет никто.

– «Не умеет никто» это не ответ, это отговорка. – Глеб подался вперед, и зал качнулся вокруг него, но он удержался. – Где ее берут?

– Там же, где слезу. Гильдия Тихих Трав. За южным рубежом. – Старик поднял наконец глаза, и в них стояло что-то очень старое и очень усталое. – Государь, я скажу вам как лекарь лекарю, раз уж вы почему-то говорите со мной как лекарь с лекарем. У вас нет времени искать сестру за рубежом. У вас есть время до рассвета. Единственное разумное, что вы можете сделать, это лечь, не двигаться и не волноваться. Тогда сердце протянет дольше.

– То есть лечь и умереть тихо.

– То есть лечь и, возможно, не умереть, – сказал Валиус.

И тут Глеб понял, что старик не врет.

Что было самым паршивым из всего, потому что это означало: единственный человек в зале, который дал ему честный медицинский совет, стоит перед ним со склянками на поясе и почти наверняка сам налил ему яд.

На башне за высокими окнами ударил колокол.

Глухо, тяжело, один раз, и звук пошел гулять по сводам, а весь зал повернул головы на звук, все сразу, будто их дернули за одну нитку.

Первый удар.

Ночь Ножей началась официально, и Глеб на этом первом ударе успел подумать очень ясную мысль: пять отрезков. Пять промежутков между ударами, а потом рассвет, и он либо будет сидеть на этом камне, либо не будет ничего.

А потом высокие двери в дальнем конце зала распахнулись во всю ширь, впустив холодный ветер, от которого разом легли все факелы.

В проеме стоял молодой человек, до того похожий на короля Кассиана, что у Глеба перехватило дыхание. Только моложе. И живой. И без единой зеленой жилки под кожей.

– Здравствуй, брат, – сказал он. – Прости. Я пришел забрать твой трон, пока ты его не испортил своей смертью.