Глава 11. Двенадцатый день

К полудню двенадцатого дня Глеб знал про свое сердце больше, чем знал про него сам Кассиан за тридцать четыре года.

Он вел записи, обычные врачебные записи, какие ведут на посту: время, частота, характер провала. Утром одиннадцатого дня выпадал каждый шестой удар. Ночью каждый пятый. В шесть утра двенадцатого он насчитал провал через четыре, а к десяти сердце стало делать короткие пробежки, когда десяток ударов подряд шел частой мелкой дробью, будто внутри тряс горстью гороха в жестянке.

В приемном покое с такой пленкой человека не отпускают домой.

Глеб надел тяжелый парадный камзол с терновой вышивкой по вороту, застегнул его до горла и пошел в тронный зал.

Зал был полон так, как не был полон и в Ночь Ножей. Двор стоял в три ряда вдоль колонн, и у половины на лицах читалось не любопытство, а прикидка: как оно теперь будет, если король при южанах опять сляжет.

У длинного стола, поставленного поперек зала перед троном, сидели четверо писцов канцлерской службы. Ортелия стояла за их спинами, темно-лиловая, прямая. Валиус занял место у ступеней трона, и его склянки на поясе были переставлены в непривычном порядке: три впереди, под правой рукой. Рейт стоял у главных дверей, и рядом с ним, вдоль стен, стояли шестьдесят человек из нижнего города, не в гвардейском, а в чем пришли, с дубинами и топорами. Двор косился на них и молчал. Сами двери держал капитан Дорн со стражей, теперь единственной в замке.

Пепла сидела на нижней ступени трона, у ног Глеба, с ведром золы и щеткой, и терла ступень, которую уже вымыли трижды.

В ведре, под золой, стоял кувшин с ржавой водой и глиняная плошка с угольной жижей.

Южное посольство ввели ровно в полдень.

Их было семеро, все в белом полотне, и шли они непокрытыми, потому что на юге входить в чужой дом в шапке значит объявлять войну. Впереди шел человек лет пятидесяти, сухой, темный лицом, с руками пахаря и глазами счетовода. Господин Ирем, полномочный посланник Юга по Тесовому договору.

Он остановился в десяти шагах от трона и посмотрел на Глеба долго и очень внимательно.

– Мне доносили, что вельморский король при смерти, – сказал он. – Мне доносили это четырнадцать раз за одиннадцать лет.

– В этот раз донесли правду, – ответил Глеб. – Читайте договор.

Первый писец поднялся и стал читать.

Договор был длинный и скучный, как все договоры: рубежи по реке, соль, пошлины на переправах, обмен пленными. Двор слушал вполуха. На девятом листе писец дошел до статьи о Тесовом Броде.

– «...и повинны быть выданы Югу для суда те, чьей волей и чьей рукой сожжена деревня Тесовый Брод со всеми ее восьмьюдесятью дворами в год восьмой южной кампании. Имя вписывается рукой того, кто скрепляет договор, и без вписанного имени договор не имеет силы».

Писец замолчал.

В зале сделалось так тихо, что стало слышно, как за окнами на конюшенном дворе гремит цепью собака.

Глеб взял перо.

Он подписал договор внизу девятого листа, ровным чужим почерком, которому его рука выучилась без него, и отложил перо, не тронув пустую строку для имени.

– Имя я назову вслух, – сказал он. – Пишите.

Он встал.

Стоять было тяжело. Пол под ногами шел волной, как палуба, и зеленая муть уже стояла по краю зрения ровным ободком, не отступая, как стояла в ту ночь. Глеб оперся о подлокотник и заговорил громко, чтобы слышали и в третьем ряду.

– Одиннадцать лет короля Кассиана Третьего травили в его собственном доме. Не врагами. Не южанами. Одной каплей в четыре дня, точно отмеренной на аптекарских весах, в вечернюю чашу. Яд называется «изумрудная слеза». Его не покупают, его выращивают. В северном крыле этого замка, под стеклянным колпаком в свинцовой оплетке, стоит куст вдовьего терна, привезенный сюда тридцать шесть лет назад в приданом из-за южного рубежа. Под полом оранжереи, у теплой стены, стоят шесть коек, и на трех из них лежат женщины с зелеными руками, потому что куст надо обрезать и поливать, а тот, кто его обрезает, живет четыре года. Одну из них зовут Ильса. Вторую Мари, и она дочь моего мейстера. Ее увели три месяца назад, чтобы ее отец влил мне яд в чашу на пиру.

Он перевел дух. Дыхания хватило хуже, чем он рассчитывал.

– Куст растила и держит вдовствующая королева Аэлла. Слезу в мою чашу лил мейстер Валиус под угрозой смерти дочери. Смертельную долю в бутыль винного погреба долил капитан ночной стражи Родерик, потому что этот договор, – он положил ладонь на девятый лист, – требует его имя. И приказ о Тесовом Броде подписан в этом замке.

Двор загудел.

Аэлла сидела в третьем ряду справа, в черном, с непокрытой головой, и была первой вдовствующей королевой Вельмора, вышедшей к людям после двенадцати дней траура. Она поднялась медленно и заговорила негромко, и зал сам стих, чтобы услышать.

– Мой сын мертв двенадцать дней, – сказала она. – Тело его сидит на этом троне и говорит то, что ему подсказывает яд. Я слушаю и жалею. Мне на прошлой неделе доложили, что государь бегает по лазам и роется в дровяном сарае. Теперь государь рассказывает про волшебный куст и шесть коек. Господин посол, у вас на юге умирающих тоже слушают как пророков?

Ирем не ответил.

И вот тут Глеб понял, что зал качнулся не в его сторону.

Он видел это в ту ночь и узнал сразу: колеблющаяся толпа не убивает, она смотрит, но и не спасает. Слово короля против слова матери. Ни одной бумаги.

– Он не бредит, – сказал из второго ряда лорд Хальд, и в руке у него была чашка с водой. – В Ночь Ножей он с десяти шагов назвал мне мою болезнь. Мейстер потом подтвердил каждое слово. Пусть договорит.

Двери в дальнем конце зала открылись.

Их открыл Дорн: он узнал человека в крестьянском плаще первым, забрал у него меч и отступил в сторону сам.

Родерик шел через весь зал, как ходил всегда: прямо, не торопясь, только плащ на нем был чужой, крестьянский, меч остался в руках у Дорна, а волчьей застежки на плече не было вовсе. Люди Рейта дернулись было наперерез и остановились, потому что он шел не к трону.

Он подошел к столу писцов, вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист и положил его перед южным послом.

– Приказ о Тесовом Броде, – сказал он. – Восьмой год кампании, четырнадцатое число месяца жатвы. Читайте вслух, там всего шесть строк. И смотрите на подпись, господин Ирем, а не на печать. Печать королевская. Подпись не короля.

Ирем развернул лист.

Он читал долго, шевеля губами, как читают люди, выучившиеся грамоте взрослыми, и когда дошел до низа, поднял голову и посмотрел не на Родерика и не на Глеба. Он посмотрел на женщину в черном в третьем ряду справа.

– Здесь написано «Аэлла, королева-мать, за короля», – сказал он. – Я тринадцать лет ждал шесть этих строк.

Аэлла не села.

Она стояла и смотрела на Родерика, и лицо у нее не изменилось ни на волос, только под подбородком дрогнула какая-то мелкая жила.

– Я держала твою шею тринадцать лет, – сказала она.

– Держали, – согласился Родерик спокойно, как соглашался всегда. – А потом король подписал, и в договоре встала строка про имя. Глашатаи третий день кричали на всех трех дорогах, что имя впишут в полдень, и я сел считать. Одно имя, госпожа. Я посчитал. Если имя мое, вешают меня. Если ваше, вешают вас. Я всю жизнь считаю, вы это знаете. Простите, что в этот раз сошлось не в вашу пользу.

Он сделал шаг назад, сложил руки за спиной и встал так, как стоят под арестом люди, которые сами пришли.

Двор гудел уже сплошным низким гулом, и в этом гуле Глеб отчетливо услышал, как в его собственной груди мелкая дробь оборвалась и пошла вразнос.

Он успел подумать, что все посчитал верно, кроме одного: он рассчитывал на полдень, а вышло на четверть часа позже, и эти четверть часа он подарил Родерику, а не себе.

Он поднял руку и дернул воротник камзола, расстегивая верхний крючок.

Пепла бросила щетку.

Дальше Глеб помнил обрывками, и обрывки были не по порядку.

Помнил, как пол ударил в плечо и в скулу, и удивился, что не больно.

Помнил белое полотно южан, шарахнувшихся в сторону, и перевернутое лицо Валиуса совсем близко, и его пальцы, разжимающие челюсть.

Помнил голос, считавший вслух ровно и зло, как считают на строевом шагу: раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре, и каждая четверка входила в грудь как удар, и на восьмой или девятой в грудине что-то коротко, сухо треснуло, и Глеб успел обрадоваться, что треснуло, потому что это значило, что она не жалеет.

А потом кончилось и это.

Тьма была не страшная и не черная. Она была никакая. В ней не было ни коридора, ни света, ни матери, ни седьмой койки реанимации, где он двенадцать лет вытаскивал чужих людей из этого самого места. Просто не стало ничего, включая того, кому могло бы чего-то не хватать.

В зале в это время происходило вот что.

Пепла стояла на коленях над телом короля Вельмора, упершись прямыми руками в его грудь, и качала, считая вслух, и на второй сотне у нее по подбородку текло, а зола с рук отпечаталась на белой рубахе двумя серыми ладонями.

Валиус держал голову набок и малыми порциями заливал за щеку ржавую воду пополам с угольной жижей, а свободной рукой отсчитывал в ложку капли из третьей склянки, которую с утра переставил под правую руку.

Рейт стоял над ними с обнаженным мечом и не подпускал никого, включая своих.

Ортелия велела писцам не бросать перо.

Тот, что помоложе, писал, глотая слезы, потому что обычай Вельмора велит записывать все, что происходит с королем, а на этот случай обычая не было, и он писал просто так, чтобы руки были заняты.

На третьей минуте Ортелия обернулась к третьему ряду справа.

– Госпожа, – сказала она в полный голос, так, что услышал весь зал. – Он умирает второй раз тем же самым. У вас есть четверть минуты, чтобы это осталось наветом отравленного.

Аэлла не двинулась.

Она стояла и смотрела, как чужая девчонка с золой на руках ломает ребра ее сыну, и в лице у нее не было ничего, потому что все, что могло быть, она за тридцать шесть лет научилась не выпускать наружу.

Потом она пошла.

Она шла через расступающийся двор, и на ходу вытаскивала из-под шали плоскую свинцовую флягу на шнурке, которую носила на себе двенадцать дней, с той самой ночи, потому что мать, у которой сын пьет отраву, носит противоядие при себе всегда, даже когда травит сама.

Она опустилась на колени рядом с Пеплой, прямо в разлитую ржавую воду, в черном парадном платье, и это было последнее, чего от нее ждал двор Вельмора.

– Не останавливайся, – сказала она девчонке. – Качай. Мейстер, голову.

Она отвернула пробку зубами, потому что руки были заняты, и Глеб, если бы он в этот момент существовал, оценил бы, как точно, малыми долями, не спеша, вливает она густую темную жидкость в угол рта, между щекой и десной, туда, где всасывается быстрее всего.

– Сестра, – сказал господин Ирем в наступившей тишине, и это было первое слово, которое южный посол произнес за все время. – Она у нее с собой.

Кто-то в третьем ряду сказал вслух то, что уже поняли все: что противоядие носит при себе только тот, кто знает, от чего оно.

На четвертой минуте Валиус поднял руку.

– Стой, – сказал он Пепле. – Стой, девка. Дай послушать.

Пепла не услышала. Она качала и считала.

Валиус ударил ее по плечу, она разогнулась, и старик приложил ухо к грудине там, где под ладонями остался серый отпечаток.

В зале стояла такая тишина, что писец слышал скрип собственного пера.

– Идет, – сказал Валиус. – Часто, дурно, но идет.

Глеб вернулся не сразу и не целиком.

Сначала вернулся звук, и звук был отвратительный: он услышал собственный вдох, длинный, сиплый, чужой, будто рядом дышал кто-то посторонний. Потом вернулась боль, и она была честная, огромная, во всю грудь, при каждом вдохе, так что дышать хотелось не глубоко, а мелко, по-собачьи. Потом вернулось зрение.

Над ним было три лица.

Пепла, серая от золы, с разбитыми в кровь основаниями ладоней. Валиус, старый и мокрый, с прилипшей ко лбу седой прядью. И Аэлла, вдовствующая королева Вельмора, стоящая на коленях в луже ржавой воды, в черном платье, безнадежно испорченном на глазах у всего двора.

Глеб посмотрел на нее и разлепил губы.

– Спасибо, – сказал он.

– Не мне, – ответила Аэлла. – Я варила. Держала она.

Она встала, отряхнула колени тем самым домашним жестом, каким отряхивают юбку, поднявшись с грядки, и обвела глазами зал, все три ряда сразу, всех, кто тридцать шесть лет ее не замечал.

– Куст в северном крыле, – сказала она ровно и громко. – Ключ у меня в переднике. Ведите.

Потом она посмотрела вниз, на Глеба, и добавила тише, только ему:

– Я не хотела, чтобы он умер. Я хотела, чтобы он остался. Помни, что второй раз я тебе его не сварю. Корня хватит на один котел, и я его извела на тебя сегодня.

Его перенесли в опочивальню на створке двери, потому что носилок в тронном зале не держат.

Ребра оказались сломаны в двух местах, третье треснуло. Валиус перетянул грудь полотном и сказал, что дышать будет больно шесть недель, а сердце, если по-честному, уже не станет прежним никогда, и Глеб, который сам сказал бы пациенту то же самое, только другими словами, кивнул и попросил считать пульс каждый час и записывать.

Пепла сидела на полу у кровати, положив руки на колени ладонями вверх, потому что сжимать их было больно.

– Триста восемьдесят два, – сказала она.

– Что триста восемьдесят два?

– Я досчитала до трехсот восьмидесяти двух, – сказала она. – А потом мейстер меня стукнул. Я думала, я собьюсь на сотне. Не сбилась.

– Не сбилась, – согласился Глеб.

Она помолчала.

– Вы были мертвый, – сказала она. – По-настоящему. Я слушала, там ничего не было. И я вас завела. Я, ваше величество. Руками.

– Ты, – сказал он. – Руками.

Пепла посмотрела на свои ладони, на содранную кожу, и вдруг быстро, зло вытерла лицо, оставив на щеке привычную серую полосу.

К вечеру пришла Ортелия.

Она принесла девятый лист договора и поставила свечу так, чтобы Глебу было видно, не поднимая головы с подушки.

– Юг ждет, – сказала она. – Господин Ирем не уедет и не приложит печать, пока строка пустая. По договору имя вписывает своей рукой тот, кто скрепляет, и никто другой. Ни я, ни писец, ни совет.

– Родерик, – сказал Глеб. – Он пришел сам и принес бумагу. Впишу его.

– В приказе стоит имя не Родерика, государь, – сказала Ортелия. – Его двадцать раз прочли вслух при семи южанах и четырех писцах. Господин Ирем сегодня сказал мне в лицо, что судить исполнителя вместо того, кто подписал, юг согласится только за отдельную плату, и назвал сумму: четыре пограничных округа.

Она положила лист на одеяло, у самой его руки, и подвинула чернильницу.

– Строка одна, государь. Впишете женщину, которая четыре часа назад вернула вас с того света при семи послах, или четыре округа?