Тэрис говорит правду

Тэрис нашёл меня на крыше северной башни — я сидела там с утра, смотрела на горы и делала вид, что думаю о побеге. На самом деле я думала об Ариане. Это было отвратительно, и я злилась сама на себя именно за это.

— Холодно, — сказал он, садясь рядом без приглашения. Принёс два кубка с чем-то горячим. Один поставил передо мной. — Пей. У тебя уже синие губы.

— У меня всегда синие губы. Это характер.

Он усмехнулся. У Тэриса была странная усмешка — не насмешливая и не добродушная, а что-то среднее между тем и другим. Как у человека, который давно видел всё на свете и давно разучился удивляться, но ещё не разучился находить это забавным.

Я взяла кубок. Внутри оказался отвар с мёдом и горькими травами — такой, от которого тепло разливается сразу до рёбер. Я не спросила, откуда он знал, что мне нужно именно это. Просто пила и смотрела на серые вершины.

— Ты спрашивала его о Солейн, — сказал Тэрис. Не вопрос — констатация.

— Весь замок сложен из эха?

— Почти. — Он тоже смотрел на горы. — Он ответил?

— По-своему. Сказал, что она была умна. Что умнее меня.

Тэрис коротко выдохнул — не смех, но что-то похожее.

— Это комплимент, девочка. Ариан не раздаёт их легко.

— Мне трудно радоваться, когда меня сравнивают с мёртвой женщиной, которая его предала.

Тэрис помолчал. Потом поставил свой кубок на камень и повернулся ко мне — по-настоящему, лицом, не краем взгляда.

— Хочешь знать настоящую историю? Не ту, что в легендах.

Я хотела сказать «нет». Я понимала, что каждое слово о нём — это нить, которая вплетается в меня, и вытащить её потом будет больно. Но я уже спрашивала Ариана вчера, и сегодня ночью не спала, и утром сидела здесь с синими губами и думала о том, каким он был до всего этого.

— Говори, — сказала я.

Тэрис смотрел на Хребет.

— Три века назад он был другим. Не добрым — не надо путать. Ариан никогда не был добрым. Но он был любопытным. Злился иначе — горячо, шумно, отходил быстро. Смеялся. — Пауза. — Редко, но смеялся. Задавал вопросы. Брал в замок птиц и отпускал через неделю, потому что ему надоедали.

— Птиц?

— Он существо с крыльями. Птицы его интересовали. — Тэрис не улыбнулся, но в голосе было что-то тёплое. — Он тогда только начинал понимать, что бессмертие — это не дар, а другое измерение времени. Что можно позволить себе медленно. Можно позволить себе ошибаться.

Я молчала. Ветер тянул волосы поперёк лица, я убрала их — механически, не отрываясь от его слов.

— Солейн пришла как дань. Как все. Но она была первой, кто смотрел на него без страха с первой же минуты. Не потому что была смелой, — Тэрис чуть помедлил, — а потому что она умела притворяться. Это он понял позже. Тогда — нет. Тогда он думал, что нашёл равного. Человека, которому можно доверять то, что живёт три века и не с кем делить.

Что-то сжалось у меня под рёбрами. Я не хотела этого — этого понимания, этой боли за чужое прошлое.

— Он рассказывал ей о замке. О Договоре. О том, как работает магия крови. Вещи, которые не должен знать никто за этими стенами. — Голос Тэриса стал ровнее. — Она передала всё советникам старого короля. Они шли сюда с армией, знали каждый ход, каждую слабость. Мы выстояли — чудом и потому что Ариан почуял предательство за три дня до удара. Но было уже поздно в другом смысле.

— В каком?

— Он уже привязался. — Тэрис произнёс это тихо, как что-то тяжёлое. — Для дракона это не то же, что для человека. Вы привязываетесь быстро и отпускаете тоже. У нас — по-другому. Когда Ариан позволил кому-то войти внутрь — это было первый раз за два века. Последний раз — тоже.

— Что он сделал с ней?

Тэрис посмотрел на меня. Долго.

— Ничего, — сказал он. — Это и есть ответ. Ничего. Просто перестал смотреть в её сторону. Она жила здесь ещё год — по условиям Договора. Он проходил сквозь неё, как сквозь воздух. Я думаю, это было страшнее любого наказания. Я думаю, она и сама так думала, к концу.

Я вспомнила Солейн — призрака, красивого и пустого, который говорил загадками в темноте. Ты думаешь, что особенная. Я тоже так думала. Теперь я понимала, что она имела в виду. Не замок убил её. Его равнодушие.

— После неё, — продолжил Тэрис, — он не стал жестоким. Жестокость — это всё ещё чувство. Он стал пустым. Жертвы приходили — он их не замечал. Отпускал через семь лет на условиях Договора, иногда раньше, если они его раздражали. Они все были одинаковые для него. Фигуры. Функция Договора.

Пауза. Ветер пробежал между нами.

— До тебя, — сказал он.

Я поставила кубок. Не резко — аккуратно, потому что руки вдруг стали чуть менее надёжными, чем хотелось бы.

— Тэрис.

— Да.

— Зачем ты мне это говоришь?

Он не ответил сразу. Смотрел на горы — туда, где вершины уходили в облака и становились частью неба. Потом сказал:

— Потому что ты первая, на кого он смотрит. По-настоящему. Не как на данность, не как на проблему. Я видел, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит его. — Небольшая пауза. — Я хочу, чтобы ты понимала цену.

Цену. Три века одиночества. Одно предательство, которое выело что-то изнутри и оставило форму без содержания. Замок, полный эха чужих голосов, и ни одного своего.

— Я пленница, — сказала я. Мне нужно было это сказать вслух — не ему, себе. — Я здесь не по своей воле.

— Я знаю.

— И ты хочешь, чтобы я... что? Пожалела его?

— Нет. — Тэрис посмотрел на меня прямо. — Я хочу, чтобы ты понимала, что происходит. Что ты для него значишь, даже если он сам ещё не нашёл для этого слова. Потому что он пойдёт на вещи, которые ты не поймёшь, если не знаешь этого. И потому что, — он чуть помолчал, — ты смотришь на него так же.

Я открыла рот.

Закрыла.

— Это несправедливо, — сказала я наконец. — Говорить такое человеку, у которого нет выхода.

— Это правда, — ответил Тэрис. — Я предпочитаю её несправедливости.

Он встал. Взял свой кубок. Я думала, он уйдёт, но на секунду задержался — руку положил мне на плечо, коротко, как ставят точку в конце важного предложения.

— Лира. Ты не Солейн. Это важно. Запомни.

Потом ушёл. Я осталась с остывающим отваром и горами, и с тем, что он сказал, — оно оседало в груди, как зола после пожара. Медленно. Тяжело. Необратимо.

Ты первая, на кого он смотрит по-настоящему.

Я не хотела этого знать.

Проблема была в том, что теперь знала.

Вечером я сидела у камина в своей комнате и читала — или делала вид, что читаю. На самом деле я следила за огнём и думала о том, что человек, который провёл три века в этом замке из чёрного камня, однажды брал птиц и отпускал их через неделю, потому что ему надоедали. Я не знала, почему эта деталь застряла во мне больше всего. Может, потому что она была настолько... настолько не тем, чем он казался.

Дверь не скрипнула — у дверей в этом замке вообще не было петель, которые скрипят. Просто воздух сдвинулся, стал холоднее на полградуса, и я почувствовала, что я не одна.

Я не обернулась.

Шаги — тихие, неспешные. Ариан обошёл кресло и сел на камень у огня. Не напротив меня. Рядом. Молча. Не объясняя, зачем пришёл, не смотря на меня — только в огонь.

Я ждала, что он скажет что-нибудь. Спросит. Потребует. Скажет что-то холодное и точное, отчего мне захочется ответить в тон.

Он молчал.

Огонь потрескивал между нами. Тени двигались по стенам. Где-то за окном Хребет дышал ветром — глухо, как живое существо во сне.

Я поняла, что не собираюсь уходить.

Не потому что боялась его. Не потому что не могла. А потому что — впервые с тех пор, как меня привязали к жертвенному столбу и небо стало чёрным от крыльев — мне не хотелось никуда двигаться. Здесь, у этого огня, рядом с этим существом, которое три века назад было другим и которое стало пустым, и которое смотрело на меня по-настоящему, — здесь было что-то похожее на покой.

Это было страшнее всего, что случилось со мной в этом замке.

Я не пыталась уйти.