Тэрис говорит правду

Тэрис нашел меня на крыше северной башни. Я сидела там с утра, смотрела на горы и делала вид, что думаю о побеге. На самом деле я думала об Ариане. Это было отвратительно, и я злилась сама на себя именно за это.

— Холодно, — сказал он, садясь рядом без приглашения. Принес два кубка с чем-то горячим. Один поставил передо мной. — Пей. У тебя уже синие губы.

— У меня всегда синие губы. Это характер.

Он усмехнулся. У Тэриса была странная усмешка: не насмешливая и не добродушная, а что-то среднее между тем и другим. Как у человека, который давно видел все на свете и давно разучился удивляться, но еще не разучился находить это забавным.

Я взяла кубок. Внутри оказался отвар с медом и горькими травами, такой, от которого тепло разливается сразу до ребер. Я не спросила, откуда он знал, что мне нужно именно это. Просто пила и смотрела на серые вершины.

— Ты спрашивала его о Солейн, — сказал Тэрис. Не вопрос, констатация.

— Весь замок сложен из эха?

— Почти. — Он тоже смотрел на горы. — Он ответил?

— По-своему. Сказал, что она была умна. Что умнее меня.

Тэрис коротко выдохнул: не смех, но что-то похожее.

— Это комплимент, девочка. Ариан не раздает их легко.

— Мне трудно радоваться, когда меня сравнивают с мертвой женщиной, которая его предала.

Тэрис помолчал. Потом поставил свой кубок на камень и повернулся ко мне по-настоящему, лицом, не краем взгляда.

— Хочешь знать настоящую историю? Не ту, что в легендах.

Я хотела сказать «нет». Я понимала, что каждое слово о нем это нить, которая вплетается в меня, и вытащить ее потом будет больно. Но я уже спрашивала Ариана вчера, и сегодня ночью не спала, и утром сидела здесь с синими губами и думала о том, каким он был до всего этого.

— Говори, — сказала я.

Тэрис смотрел на Хребет.

— Три века назад он был другим. Не добрым, не надо путать. Ариан никогда не был добрым. Но он был любопытным. Злился иначе: горячо, шумно, отходил быстро. Смеялся. — Пауза. — Редко, но смеялся. Задавал вопросы. Брал в замок птиц и отпускал через неделю, потому что ему надоедали.

— Птиц?

— Он существо с крыльями. Птицы его интересовали. — Тэрис не улыбнулся, но в голосе было что-то теплое. — Он тогда только начинал понимать, что бессмертие это не дар, а другое измерение времени. Что можно позволить себе медленно. Можно позволить себе ошибаться.

Я молчала. Ветер тянул волосы поперек лица, я убрала их, механически, не отрываясь от его слов.

— Договору тогда было семь лет, — сказал Тэрис. — Ровно семь. Он еще пах чернилами, и никто толком не знал, как его исполнять. Люди внизу спорили, кого посылать: преступниц, сирот, добровольных. Сошлись на благородных, потому что благородных не жалко объяснять. И привезли первую. Солейн.

— Она сказала, была первой. Я думала, врет из гордости.

— Не врала. — Тэрис поднял кубок, посмотрел в него и не стал пить. — Она была первой, кто смотрел на него без страха с первой же минуты. Не потому что была смелой. — Он чуть помедлил. — А потому что она умела притворяться. Это он понял позже. Тогда нет. Тогда он думал, что нашел равного. Человека, которому можно доверить то, что живет три века и не с кем делить.

Что-то сжалось у меня под ребрами. Я не хотела этого: этого понимания, этой боли за чужое прошлое.

— Он рассказывал ей о замке. О Договоре. О том, что лежит под горой и почему нельзя отвечать камню. Вещи, которые не должен знать никто за этими стенами. — Голос Тэриса стал ровнее. — Она передала все советникам старого короля. Они шли сюда с армией, знали каждый ход, каждую слабость. Мы выстояли, чудом и потому что Ариан почуял предательство за три дня до удара. Но было уже поздно в другом смысле.

— В каком?

— Он уже привязался. — Тэрис произнес это тихо, как что-то тяжелое. — Для дракона это не то же, что для человека. Вы привязываетесь быстро и отпускаете тоже. У нас по-другому. Когда Ариан впустил кого-то внутрь, это был первый раз в его жизни. И последний.

— В его жизни? Он ведь жил и до Хребта.

— Жил. Долго. — Тэрис пожал плечами. — Драконы живут в скале, как рудная жила: лежат себе тысячу лет и никого не трогают. Ариан вылез оттуда, когда началась та война, и остался. Это, если хочешь знать мое мнение, было его единственной по-настоящему человеческой ошибкой: он решил, что можно один раз вмешаться и уйти.

— Что он сделал с ней? С Солейн?

Тэрис посмотрел на меня. Долго.

— Ничего, — сказал он. — Это и есть ответ. Ничего. Просто перестал смотреть в ее сторону. Она жила здесь еще год, по условиям Договора. Он проходил сквозь нее, как сквозь воздух. Я думаю, это было страшнее любого наказания. Я думаю, она и сама так думала, к концу.

Я вспомнила Солейн, призрака, красивого и пустого, который говорил загадками в темноте. Ты думаешь, что особенная. Я тоже так думала. Теперь я понимала, что она имела в виду. Не замок убил ее. Его равнодушие.

— После нее, — продолжил Тэрис, — он не стал жестоким. Жестокость это все еще чувство. Он стал пустым. Жертвы приходили, он их не замечал. Отпускал через семь лет на условиях Договора, иногда раньше, если они его раздражали. Они все были одинаковые для него. Фигуры. Функция Договора.

Пауза. Ветер пробежал между нами.

— До тебя, — сказал он.

Я поставила кубок. Не резко, аккуратно, потому что руки вдруг стали чуть менее надежными, чем хотелось бы.

— Тэрис.

— Да.

— Сколько тебе лет?

Он посмотрел на меня искоса, оценивающе, будто прикидывал, что я успела заметить.

— Больше, чем ты сможешь вежливо переварить.

— Я невежливая.

— Заметил. — Он повертел кубок в пальцах. — Достаточно, чтобы помнить старого короля мальчиком. Достаточно, чтобы устать от людей и не разучиться их любить. Тебя устроит?

— Ты не человек.

— Нет, — сказал Тэрис спокойно.

Я ждала продолжения. Продолжения не было. Он сидел рядом, смуглый, невысокий, в грубой шерстяной куртке, с кубком в руках, и на солнце его тень на камне лежала шире, чем надо, и уходила за край, туда, где никакого камня уже не было.

— Ты не спросишь? — сказал он наконец.

— Спрошу. Позже. — Я подтянула колени к груди. — Сейчас у меня одна голова и в ней уже лежит дракон, призрак и договор с горой. Ты подождешь.

Тэрис засмеялся. По-настоящему, в голос, и звук получился неожиданно молодым.

— Вессен, — сказал он, отсмеявшись, — вот за это он на тебя и смотрит.

— За что?

— За то, что ты расставляешь чудеса в очередь, вместо того чтобы падать в обморок.

Он снова стал серьезным. Смотрел на горы, туда, где вершины уходили в облака и становились частью неба.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я. — Всю эту историю. Ты ведь не из болтливых.

— Потому что ты первая, на кого он смотрит. По-настоящему. Не как на данность, не как на проблему. Я видел, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит его. — Небольшая пауза. — Я хочу, чтобы ты понимала цену.

Цену. Три века одиночества. Одно предательство, которое выело что-то изнутри и оставило форму без содержания. Замок, полный эха чужих голосов, и ни одного своего.

— Я пленница, — сказала я. Мне нужно было это сказать вслух, не ему, себе. — Я здесь не по своей воле.

— Я знаю.

— И ты хочешь, чтобы я что? Пожалела его?

— Нет. — Тэрис посмотрел на меня прямо. — Я хочу, чтобы ты понимала, что происходит. Что ты для него значишь, даже если он сам еще не нашел для этого слова. Потому что он пойдет на вещи, которые ты не поймешь, если не знаешь этого. И потому что, — он чуть помолчал, — ты смотришь на него так же.

Я открыла рот.

Закрыла.

— Это несправедливо, — сказала я наконец. — Говорить такое человеку, у которого нет выхода.

— Это правда, — ответил Тэрис. — Я предпочитаю ее несправедливости.

Он встал. Взял свой кубок. Я думала, он уйдет, но на секунду задержался: руку положил мне на плечо, коротко, как ставят точку в конце важного предложения.

— Лира. Ты не Солейн. Это важно. Запомни.

Потом ушел. Я осталась с остывающим отваром и горами, и с тем, что он сказал: оно оседало в груди, как зола после пожара. Медленно. Тяжело. Необратимо.

Ты первая, на кого он смотрит по-настоящему.

Я не хотела этого знать.

Проблема была в том, что теперь знала.

Вечером я сидела у камина в своей комнате и читала. Или делала вид, что читаю. На самом деле я следила за огнем и думала о том, что существо, которое провело три века в этом замке из черного камня, однажды брало птиц и отпускало их через неделю, потому что ему надоедали. Я не знала, почему эта деталь застряла во мне больше всего. Может, потому что она была настолько не тем, чем он казался.

Дверь не скрипнула. Просто воздух сдвинулся, стал холоднее на полградуса, и я почувствовала, что я не одна.

Я не обернулась.

Шаги, тихие, неспешные. Ариан обошел кресло и сел на камень у огня. Не напротив меня. Рядом. Молча. Не объясняя, зачем пришел, не смотря на меня, только в огонь.

Я ждала, что он скажет что-нибудь. Спросит. Потребует. Скажет что-то холодное и точное, отчего мне захочется ответить в тон.

Он молчал.

Огонь потрескивал между нами. Тени двигались по стенам. Где-то за окном Хребет дышал ветром, глухо, как живое существо во сне.

Через какое-то время я обнаружила, что тоже молчу. Не назло, не из упрямства. Просто мне было не нужно ничего говорить, и это оказалось таким новым ощущением, что я его сначала не узнала.

— У тебя рукав тлеет, — сказала я минут через двадцать.

Ариан посмотрел на свой рукав. Уголек с треском отскочил от полена и лежал на черной ткани, прогорая аккуратной рыжей точкой. Он снял его пальцами, без всякой поспешности, и бросил обратно в огонь.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Мне просто нравится этот замок, и я не хочу, чтобы он сгорел из-за небрежности хозяина.

— Он не горит.

— Все горит.

— Не все, — сказал Ариан и больше ничего не добавил.

Я поняла, что не собираюсь уходить.

Не потому что боялась его. Не потому что не могла. А потому что впервые с тех пор, как меня привязали к жертвенному столбу и небо стало черным от крыльев, мне не хотелось никуда двигаться. Здесь, у этого огня, рядом с этим существом, которое три века назад было другим и которое стало пустым, и которое смотрело на меня по-настоящему, здесь было что-то похожее на покой.

Это было страшнее всего, что случилось со мной в этом замке.

Я не пыталась уйти.

Он ушел за полночь, так же молча, как пришел. Я подбросила в огонь последнее полено и протянула к нему руки, потому что пальцы почему-то оставались ледяными весь вечер, сколько я их ни грела.

И вот тогда я увидела.

На внутренней стороне запястья, там, где кожа тоньше всего, под ней проступила линия. Тонкая, темная, ровная, будто кто-то провел иглой изнутри. Я потерла ее большим пальцем. Линия не стерлась.

Она чуть заметно пульсировала. В такт сердцу.