Солейн

Ночью в Вершине Пепла не бывает тишины.

Ветер ходит по коридорам как живой: то воет в дальних залах, то замирает прямо над ухом, и тогда слышишь собственное дыхание и больше ничего. Я лежала на спине поверх одеяла, уставившись в потолок из черного базальта, и думала о летающем ящере, которого не успела украсть. О том, как Ариан догнал меня в небе: огромный, темный, такой большой, что его крыло перекрыло луну. О том, что он сказал только одно слово.

Интересно.

Это было хуже угрозы. Угрозе можно сопротивляться. Интересу нет. Интерес означает, что ты для него не опасность и не досада. Ты задача. Он будет ее решать столько, сколько захочет.

Я перевернулась на бок и закрыла глаза.

Почувствовала ее раньше, чем увидела. Холод, не такой, как от камня или ветра, а другой: изнутри, как будто кто-то поставил ладонь на грудину и чуть надавил. Я открыла глаза.

Она стояла у окна.

Красивая. Это первое, что я подумала, и сразу же поняла, что думать это глупо, потому что она была мертва. Мертва давно, судя по тому, как сквозь нее просвечивала ночь: силуэт четкий, детали нет. Темные волосы, белое платье, не то платье жертвы, а настоящее, со шнуровкой и вышивкой на рукавах. Глаза цвета старого серебра. Лицо красивое и совершенно пустое, как у фарфоровой куклы, которую забыли оживить.

Я медленно села.

— Ты не кричишь, — сказала она. Голос как ветер через щель в ставне: есть, но откуда, непонятно.

— Я уже и так в замке дракона, — ответила я. — Что ты можешь добавить?

Она чуть повернула голову. Смотрела на меня без выражения. Или с таким количеством выражений сразу, что я не могла разобрать ни одно.

— Ты думаешь, что особенная, — сказала она.

Это прозвучало не как вопрос и не как обвинение. Как диагноз.

— Нет, — ответила я. — Я думаю, что умная. Это другое.

— Я тоже так думала.

Тишина. Ветер замер, именно сейчас, будто специально. Я почувствовала, как холод перебирается с груди в живот, и заставила себя не отводить взгляд.

Потом я сделала то, что и следовало сделать: встала с кровати, подошла к двери и села на корточки у косяка, спиной к ней. Провела пальцем по бороздам у самого пола.

— Солейн, — сказала я. — Семь букв. Ты сидела вот здесь, на этом полу, и вырезала свое имя изнутри собственной двери. Зачем?

Она не удивилась. Только кивнула, медленно, как будто даже это движение требовало усилий.

— Значит, он тебе сказал.

— Он сказал два слова и ушел. Остальное я прочитала на дереве. — Я поднялась. — Так зачем?

— Чтобы было где, — сказала Солейн.

Я не поняла. Потом поняла. И, поняв, пожалела, что спросила.

— Умная, — повторила она. — Да. Он любит умных.

— Он не любит никого.

— Это ты так думаешь.

Она отошла от окна. Не пошла, именно отошла, без шагов, без звука, просто оказалась ближе. Я почувствовала запах. Нет, не запах: что-то, что должно было быть запахом, но не стало. Старые цветы. Дым. Зима.

— Я была жертвой, — сказала Солейн. — Как ты. Триста лет назад по его счету, а он живет долго, для него это ничто. Для меня это была вся жизнь, потому что другой у меня не было.

Я молчала. Это был один из тех моментов, когда молчание не трусость, а слух.

— Я была первой, — добавила она. — Знаешь, что это значит? Договор подписали, чернила высохли, король устроил праздник на три дня. А через семь лет им понадобилась девушка. Списка еще не было. Правил еще не было. Меня привезли в телеге, потому что кареты для таких случаев тогда не завели.

— И он подпустил тебя близко.

— Не сразу. Он никогда не делает ничего сразу. — В ее голосе появилось что-то живое: не боль, нет, хуже, воспоминание о боли, отпечаток там, где чувство уже стерлось. — Сначала смотрел. Потом задавал вопросы. Потом стал отвечать на мои.

— И что?

— И я решила, что это особенность. Моя особенность. — Она произнесла это слово так, что оно прозвучало как пощечина, себе, через три столетия. — Я думала: он взял эту гору, ему привезли первую дань в его жизни, и этой данью оказалась я. Значит, есть причина. Значит, я другая.

Я почувствовала что-то неприятное под ребрами. Нехотя опознала его: я чувствовала то же самое. Второй день. После ящера и одного слова интересно.

— Ты передала информацию, — сказала я.

Она не удивилась снова.

— Гонцы из моего королевства пришли ко мне в третий месяц. Они знали, что я жива, Ариан не прятал этого, не было смысла. Они попросили меня описать замок. Внутренние залы, где он спит, как устроена защита, где слабые места.

— И ты описала.

— Я любила свое королевство, — сказала она просто. — Я любила людей там. Я думала: если армия войдет, никто не пострадает, Ариан улетит, Договор рухнет, и все станет лучше. Я думала много глупостей.

Молчание растянулось. Ветер снова начал ходить где-то в коридорах.

— Что он сделал? — спросила я.

Солейн смотрела мимо меня: в стену, или сквозь нее, или в то, чего я не видела.

— Ничего, — сказала она.

— Что значит...

— Ничего. Он узнал. Как узнал, не знаю, может, Тэрис, может, сам почувствовал, у него это бывает. И он просто перестал смотреть.

Я не сразу поняла. Потом поняла и почувствовала, как холод добирается до горла.

— Не выгнал?

— Нет.

— Не наказал?

— Нет.

— Просто...

— Перестал смотреть, — повторила она ровно. — Ходил мимо, как мимо колонны. Тэрис все так же приносил еду. Комната была та же. Окна те же, закат тот же. Но Ариан вел себя так, будто меня не существует. Для него меня больше не существовало.

Я молчала.

— Это хуже смерти, — сказала Солейн. — Понимаешь? Смерть это конец. Это можно принять. Это честно. А то, что он сделал, это как жить в доме, где тебя перестали считать живой. Месяц. Три месяца. Полгода. Я говорила с ним, он не отвечал. Не потому что не слышал. Я видела, слышал. Просто решил, что меня нет.

Голос у нее не дрогнул. Это было страшнее, чем если бы дрогнул.

— Потом я умерла, — добавила она. — Не от него. Просто умерла. Иногда люди умирают, когда для них кончается воздух.

Я не знала, что ответить. Обычно я знаю, у меня всегда есть слово, острое или ненужное, какое-нибудь да есть. Сейчас не было. Я сидела на постели и смотрела на красивую мертвую девушку и думала о том, что она тоже, наверное, думала о себе: умная. Другая. Та, для которой он делает исключение.

— Скажи мне одну вещь, — попросила я. — Что здесь делает жертва? Не в легенде. По правде. Зачем я тут нужна живой?

Солейн долго не отвечала.

— Ты уже слышала слово, — сказала она наконец. — На столбе, внизу. Жрец читает: и да не будет дань мертвой, ибо мертвое не держит.

— Держит что?

— Спроси у него. — Она подняла руку и указала куда-то вниз, сквозь пол, сквозь основание башни, туда, где базальт уходил в тело горы. — Или спроси у нее.

Я посмотрела на пол. Ничего, разумеется, там не было. Черный камень, слабое ровное тепло, которое я уже привыкла принимать как данность.

— У горы?

— Гора говорит по ночам, — сказала Солейн. — Не словами. Так, как говорит очаг, когда в нем оседают угли: тихо, ровно, никого не зовя. Я слушала ее целый год и ничего не слышала. А потом на второй год она позвала меня по имени.

Холод в комнате стал плотнее.

— И что ты сделала? — спросила я.

— Ответила, — сказала Солейн. — Он предупреждал. Он сказал: если из камня к тебе обратятся, молчи. Я решила, что это очередная драконья скрытность, вроде запертых дверей и недосказанных слов. Я ответила ей. И до конца жизни просыпалась оттого, что кто-то помнит мое имя лучше, чем я сама.

Я обхватила руками колени. Мне очень не хотелось задавать следующий вопрос, поэтому я задала его сразу, пока не передумала.

— Кто там, внизу?

— То, что было здесь до драконов, — сказала Солейн. — У него нет имени. Ему нужно чужое.

Она начала растворяться: не резко, не как в дешевых балаганных фокусах, а медленно, как утренний туман, сначала края, потом середина, потом только ощущение что-то-было-здесь.

— Подожди, — сказала я. — Ты жалеешь? О том, что передала им информацию?

Последнее, что я увидела, было ее лицо. Выражение на нем оказалось таким сложным, что у меня не хватило слов его описать.

— Я жалею о том, что думала, будто он не узнает, — сказала она. — Это была не измена. Это была глупость. Он не простил бы первое. Второго не захотел понять.

И она исчезла.

Ветер вернулся, сразу, резко, как будто все время стоял за дверью и ждал. Я сидела и смотрела на пустое окно, в котором больше ничего не было, только ночь и далекие скалы Хребта, синие в лунном свете.

Она любила его, подумала я. Или думала, что любила. Или разница не важна, если результат одинаковый.

Я легла. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Открыла.

Триста лет. Он живет три столетия, и за это время была только одна, одна, которую он подпустил достаточно близко, чтобы ее предательство вообще имело смысл. И она его предала. И он не убил ее, не выгнал, не наказал, он просто убрал взгляд. Стер ее из существования, продолжая с ней жить в одном замке. Это требует такого контроля, такой намеренной жестокости, от которой у меня поднялись волосы на руках.

Или это была не жестокость. Может, это была боль, которую он не умел выразить никак иначе.

Я не знала, что хуже.

Я не спала до утра. Лежала и слушала камень.

Он молчал. Ровно, тепло, безучастно, как молчит остывающая печь. Я ловила себя на том, что жду, и злилась, и снова ждала. Это, наверное, самое человеческое, что во мне есть: если сказать мне, что нельзя отвечать на голос из стены, я всю ночь пролежу, прислушиваясь, не позовет ли.

Небо за окном начало светлеть: сначала чуть-чуть, серый на сером, потом настоящий рассвет, розовый и злой, как всегда бывают рассветы над Хребтом.

Я повернулась к двери.

Дверь была открыта.

Не распахнута, чуть приоткрыта, на ладонь. Я точно помнила: вечером закрывала. Я всегда закрываю, привычка из замка отца, где закрытая дверь значила, что ты хотя бы знаешь, что снаружи. Здесь она не давала ничего, но я закрывала все равно.

Дверь была открыта.

Ариан знал о визите Солейн. Может, стоял в коридоре. Может, просто открыл дверь и ушел, молча, как всегда делает все молча. Может, хотел войти и не вошел.

Я смотрела на эту щель и думала: зачем? Предупреждение? Наблюдение? Или что-то, для чего у меня не было названия, потому что я не умела приписывать драконам чувства, которые у них не должны были быть?

Солейн сказала: он перестал смотреть.

Но на меня он смотрел. Пока что смотрел.

Я встала и вышла в коридор.

Там было пусто. Каменная пыль лежит в этом замке везде, тонким серым слоем, мести ее некому. Прямо напротив моего порога в пыли отпечатались два следа, рядом, носками к двери. Босые. Я приложила к одному свою ступню: он был длиннее почти вдвое.

От лестницы к порогу пыль была смазана. Оттуда он пришел.

Куда ушел, я не нашла. В обе стороны от двери коридор лежал ровный и нетронутый, будто человек простоял тут половину ночи, а потом его сняли с камня, как снимают фигуру с доски.

Дверь я трогать не стала.

Вернулась, села к столу лицом к проему, скрестила руки и стала ждать.

Не рассвета. Его.