Солейн

Ночью в Вершине Пепла не бывает тишины.

Ветер ходит по коридорам как живой — то воет в дальних залах, то замирает прямо над ухом, и тогда слышишь собственное дыхание и больше ничего. Я лежала на спине поверх одеяла, уставившись в потолок из чёрного базальта, и думала о летающем ящере, которого не успела украсть. О том, как Ариан догнал меня в небе — огромный, тёмный, такой большой, что его крыло перекрыло луну. О том, что он сказал только одно слово.

Интересно.

Это было хуже угрозы. Угрозе можно сопротивляться. Интересу — нет. Интерес означает, что ты для него не опасность и не досада. Ты задача. Он будет её решать столько, сколько захочет.

Я перевернулась на бок и закрыла глаза.

Почувствовала её раньше, чем увидела. Холод — не такой, как от камня или ветра, а другой: изнутри, как будто кто-то поставил ладонь на грудину и чуть надавил. Я открыла глаза.

Она стояла у окна.

Красивая. Это первое, что я подумала — и сразу же поняла, что думать это глупо, потому что она была мертва. Мертва давно, судя по тому, как сквозь неё просвечивала ночь: силуэт чёткий, детали — нет. Тёмные волосы, белое платье — не то платье жертвы, а настоящее, со шнуровкой и вышивкой на рукавах. Лицо красивое и совершенно пустое, как у фарфоровой куклы, которую забыли оживить.

Я медленно села.

— Ты не кричишь, — сказала она. Голос — как ветер через щель в ставне: есть, но откуда — непонятно.

— Я уже и так в замке дракона, — ответила я. — Что ты можешь добавить?

Она чуть повернула голову. Смотрела на меня без выражения — или с таким количеством выражений сразу, что я не могла разобрать ни одно.

— Ты думаешь, что особенная, — сказала она.

Это прозвучало не как вопрос и не как обвинение. Как диагноз.

— Нет, — ответила я. — Я думаю, что умная. Это другое.

— Я тоже так думала.

Тишина. Ветер замер — именно сейчас, будто специально. Я почувствовала, как холод перебирается с груди в живот, и заставила себя не отводить взгляд.

— Ты — Солейн, — сказала я. Не спросила.

Она не удивилась. Только кивнула — медленно, как будто даже это движение требовало усилий.

— Тэрис рассказал?

— Никто не рассказывал. Просто больше некому быть.

Что-то в её лице сдвинулось. Едва заметно — как отражение в воде, которую тронули пальцем. Может, ей было больно. Может, это была улыбка. Я не умею читать лица мертвецов.

— Умная, — повторила она. — Да. Он любит умных.

— Он не любит никого.

— Это ты так думаешь.

Она отошла от окна. Не пошла — именно отошла, без шагов, без звука, просто оказалась ближе. Я почувствовала запах — нет, не запах: что-то, что должно было быть запахом, но не стало. Старые цветы. Дым. Зима.

— Я была жертвой, — сказала Солейн. — Как ты. Семь лет назад по его счёту — он живёт долго, для него это ничто. Для меня это была вся жизнь, потому что другой у меня не было.

Я молчала. Это был один из тех моментов, когда молчание — не трусость, а слух.

— Он подпустил меня близко, — продолжала она, и в её голосе появилось что-то живое: не боль, нет — хуже, воспоминание о боли, отпечаток там, где чувство уже стёрлось. — Не сразу. Он никогда не делает ничего сразу. Сначала смотрел. Потом задавал вопросы. Потом... стал отвечать на мои.

— И что?

— И я решила, что это особенность. Моя особенность, — она произнесла это слово так, что оно прозвучало как пощёчина — себе, через три столетия. — Я думала: три сотни лет, сотни жертв, а он разговаривает только со мной. Значит, я другая.

Я почувствовала что-то неприятное под рёбрами. Нехотя опознала его: я чувствовала то же самое. Второй день. После ящера и одного слова интересно.

— Ты передала информацию, — сказала я.

Она не удивилась снова.

— Гонцы из моего королевства пришли ко мне в третий месяц. Они знали, что я жива — Ариан не прятал этого, не было смысла. Они попросили меня описать замок. Внутренние залы, где он спит, как устроена защита, где слабые места.

— И ты описала.

— Я любила своё королевство, — сказала она просто. — Я любила людей там. Я думала: если армия войдёт, никто не пострадает, Ариан улетит, Договор рухнет, и всё станет лучше. Я думала много глупостей.

Молчание растянулось. Ветер снова начал ходить где-то в коридорах.

— Что он сделал? — спросила я.

Солейн смотрела мимо меня — в стену, или сквозь неё, или в то, чего я не видела.

— Ничего, — сказала она.

— Что значит...

— Ничего. Он узнал. Как узнал — не знаю, может, Тэрис, может, сам почувствовал, у него это бывает. И он просто перестал смотреть.

Я не сразу поняла. Потом поняла — и почувствовала, как холод добирается до горла.

— Не выгнал?

— Нет.

— Не наказал?

— Нет.

— Просто...

— Перестал смотреть, — повторила она ровно. — Ходил мимо, как мимо колонны. Тэрис всё так же приносил еду. Комната была та же. Окна те же, закат тот же. Но Ариан — как будто меня не существовало. Для него меня больше не существовало.

Я молчала.

— Это хуже смерти, — сказала Солейн. — Понимаешь? Смерть — это конец. Это можно принять. Это честно. А то, что он сделал — это как жить в доме, где тебя перестали считать живой. Месяц. Три месяца. Полгода. Я говорила с ним — он не отвечал. Не потому что не слышал. Я видела — слышал. Просто решил, что меня нет.

Голос у неё не дрогнул. Это было страшнее, чем если бы дрогнул.

— Потом я умерла, — добавила она. — Не от него. Просто умерла. Иногда люди умирают, когда для них кончается воздух.

Я не знала, что ответить. Обычно я знаю — у меня всегда есть слово, острое или ненужное, какое-нибудь да есть. Сейчас не было. Я сидела на постели и смотрела на красивую мёртвую девушку, и думала о том, что она тоже, наверное, думала о себе — умная. Другая. Та, для которой он делает исключение.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я наконец. — Предупреждаешь?

— Нет, — сказала Солейн. И впервые в её голосе появилось что-то, что не было ни воспоминанием о боли, ни пустотой. Что-то горькое и усталое и, может быть, честное. — Просто хочу, чтобы хоть кто-нибудь знал. Как это было. Не легенда, не Договор, не история о предательстве жертвы. Как это было.

Она начала растворяться — не резко, не как в дешёвых балаганных фокусах, а медленно, как утренний туман: сначала края, потом середина, потом только ощущение что-то-было-здесь.

— Подожди, — сказала я. — Ты жалеешь? О том, что передала им информацию?

Последнее, что я увидела — её лицо. Выражение на нём было таким сложным, что у меня не хватило слов его описать.

— Я жалею о том, что думала будто он не узнает, — сказала она. — Это была не измена. Это была глупость. Он не простил бы первое. Второго — не захотел понять.

И она исчезла.

Ветер вернулся — сразу, резко, как будто всё время стоял за дверью и ждал. Я сидела и смотрела на пустое окно, в котором больше ничего не было, только ночь и далёкие скалы Хребта, синие в лунном свете.

Она любила его, подумала я. Или думала, что любила. Или разница не важна, если результат одинаковый.

Я легла. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Открыла.

Три столетия. Он живёт три столетия, и за это время была только одна — одна, которую он подпустил достаточно близко, чтобы её предательство вообще имело смысл. И она его предала. И он не убил её, не выгнал, не наказал — он просто убрал взгляд. Стёр её из существования, продолжая с ней жить в одном замке. Это требует такого контроля, такой... намеренной жестокости, от которой у меня поднялись волосы на руках.

Или это была не жестокость. Может, это была боль, которую он не умел выразить никак иначе.

Я не знала, что хуже.

Я не спала до утра. Лежала и смотрела в потолок и думала о том, что Ариан умеет причинять боль без единого слова и без единого угля. Думала о том, что я уже дважды пыталась от него сбежать и оба раза он смотрел на меня с тем самым выражением — интересно. Думала о том, что интерес проходит. Думала о красивой мёртвой девушке, которая тоже думала, что она другая.

Небо за окном начало светлеть — сначала чуть-чуть, серый на сером, потом настоящий рассвет, розовый и злой, как всегда бывают рассветы над Хребтом.

Я повернулась к двери.

Дверь была открыта.

Не распахнута — чуть приоткрыта, на ладонь. Я точно помнила: вечером закрывала. Я всегда закрываю — привычка из замка отца, где закрытая дверь значила, что ты хотя бы знаешь, что снаружи. Здесь она не давала ничего, но я закрывала всё равно.

Дверь была открыта.

Ариан знал о визите Солейн. Может, стоял в коридоре. Может, просто открыл дверь и ушёл — молча, как всегда делает всё молча. Может, хотел войти и не вошёл.

Я смотрела на эту щель и думала: зачем? Предупреждение? Наблюдение? Или что-то, для чего у меня не было названия, потому что я не умела приписывать драконам чувства, которые у них не должны были быть?

Солейн сказала: он перестал смотреть.

Но на меня он смотрел. Пока что — смотрел.

Я не знала, радоваться этому или бояться сильнее, чем уже боялась.