Перемирие с огнем

Свитки он забрал у меня из рук сам.

Осторожно, как берут что-то острое, по одному, и сложил их обратно в каменные тубусы, и поставил тубусы в ниши, каждый на свое место, не спрашивая, где чей. Он помнил. Он все помнил, в этом и была вся беда с ним.

Тэрис проводил нас обоих взглядом и с редкостным тактом исчез.

Так началась эта ночь.

Мы оказались в его залах: не в моей комнате, не в библиотеке, а там, где обычно никого не бывает, в круглом зале на самом верху башни, где стены были из черного стекла, а не из камня, и весь Хребет лежал внизу, освещенный луной. Я не помню, кто первый поднялся туда. Кажется, просто шли и пришли.

Ариан сел на каменный выступ у стены. Я напротив, на пол, подтянув колени к груди. Ни он, ни я не заговаривали долго. Ветер пел в щелях базальта, высокий, почти живой звук.

– У тебя есть вопросы, – сказал он наконец.

– Их всегда у меня много, – ответила я. – Но сегодня нет. Устала от вопросов.

Он посмотрел на меня долго. Потом:

– Тогда я расскажу что-нибудь сам.

Я не двинулась с места. Только слушала.

Он говорил о первом веке, не о себе-драконе, а о себе-существе, которое еще не понимало, что значит быть одному. Мир тогда был моложе, горы выше, люди смелее и глупее. Деревни у подножия Хребта устраивали праздники в его честь: жгли костры, пели что-то на старом языке. Он иногда летел низко, просто посмотреть на огонь снизу. «Снизу он другой», сказал Ариан, и что-то в его голосе сдвинулось. Стало не таким ровным.

– А ты спускался? – спросила я. – К кострам.

– Один раз.

– И?

– Они перестали петь, – сказал он. – Не разбежались, это было бы понятно. Просто перестали петь и стояли, пока я не улетел. Я потом слушал их сверху еще лет двести и вниз больше не спускался.

Я подумала, что за триста лет никто, кажется, не додумался просто позвать его к костру.

– Ты мог смеяться, – сказала я. Тэрис говорил об этом.

– Мог.

– Когда перестал?

Пауза. Долгая, как трещина в скале.

– Когда понял, что все, над чем смеялся, умирает раньше меня.

Я не ответила. Потому что, ну, что тут скажешь? «Сочувствую» глупо. «Понимаю» ложь. Я прожила девятнадцать лет, а он три века. Между нами лежала пропасть, которую не перепрыгнуть даже острым словом.

Но я попробовала иначе.

– Моя мать умерла, когда мне было шесть, – сказала я. – Я почти не помню ее лица. Только руки: у нее были холодные руки, и она всегда грела их о мои щеки. Зимой это было ужасно неприятно. Я всегда вырывалась. – Я замолчала. – Потом перестала вырываться. Но было уже некуда подставлять щеки.

Он смотрел на меня.

– Что было после? – спросил он тихо. Не из вежливости. По-настоящему.

– Отец. Замок. Книги. Я очень рано научилась читать, деваться было некуда. Нянька боялась меня после того, как я в семь лет объяснила ей разницу между двумя видами ядовитых грибов. – Я поймала что-то похожее на интерес в его взгляде. – Образовательно, но неловко социально.

– Ты была одна, – сказал он. Снова не вопрос.

– Тэрис сказал, ты брал птиц.

Ариан посмотрел на меня, и я поняла, что попала во что-то, чего он сам давно не трогал.

– Брал, – сказал он.

– И отпускал через неделю, потому что надоедали.

– Я говорил ему, что надоедали.

Я подождала. Он не любил, когда его торопят, и я научилась этим пользоваться: если промолчать достаточно долго, он договаривает сам.

– Они не пели в замке, – сказал Ариан. – Ни одна. Сидели, ели, чистили перо и молчали. Я держал каждую ровно семь дней и выносил на уступ, и они улетали, и я слушал, как они начинают петь метрах в тридцати от стены. Каждый раз в одном и том же месте.

– И ты все равно брал новых.

– Тридцать один раз, – сказал он.

Я сосчитала в уме, сколько это лет, если брать по одной и ждать между ними, и решила, что считать не буду.

– Как ты.

Это само вылетело, я не собиралась. Ариан не отвел взгляд, но что-то в нем изменилось. Едва заметно. Как когда подносишь руку к огню: он не двигается, но ты чувствуешь тепло.

– Как я, – повторил он. Тихо, будто примеривался к словам.

Мы говорили еще долго. О детстве, моем, настоящем, с холодными коридорами и отцом, который любил меня и трусил одновременно; о его первом веке, пестром, шумном, полном вещей, которых больше нет. О том, как меняется мир. О том, как он не меняется там, где больно. О том, как одиночество у людей и у драконов выглядит одинаково: пустая комната и слишком много времени для мыслей.

Я не заметила, как начала клевать носом.

Луна ушла за хребет. Зал потемнел. Голос Ариана стал чуть дальше, или это я уплывала. Последнее, что я слышала четко: он говорил о каком-то озере в восточных горах, которое замерзает только раз в пятьдесят лет, и в его голосе была такая странная легкость, какой я раньше там не слышала.

Потом темнота.

Дальше я знаю не сама. Кое-что мне рассказал Тэрис, кое-что я собрала по одной вещи, которую нашла утром, и по тому, как Ариан на нее не смотрел.

Он замолчал на полуслове.

Я спала прямо на каменном полу, прислонившись щекой к собственной руке, некрасиво, неудобно, совершенно не думая о достоинстве. Он смотрел на меня дольше, чем следовало. Потом встал, снял с плеч не плащ и не одеяло, а тяжелую накидку из темной шерсти, которую носил с тех времен, когда зима на Хребте еще удивляла, опустился рядом и накрыл.

Я не проснулась.

Он не ушел.

Просто сидел у стены, в темноте, в тишине, в том странном состоянии, у которого не было названия уже лет двести. Смотрел на мое лицо и думал, наверное, что вот кто-то, кто говорит о матери и о грибах в одном предложении. Кто не молчит от страха, а молчит только когда по-настоящему устал. Кто сказал «я выбираю» и назвал, что именно, и ни разу не спросил разрешения.

Тэрис говорит, что заглянул на башню трижды за ночь и все три раза видел одно и то же.

Я проснулась от света.

Секунда растерянности, где я, почему камень, почему тепло, а потом все встало на место. Зал. Ночь. Разговор.

Я была укрыта. Тяжелая темная ткань, которой раньше здесь не было. Я не сразу поняла, чья она, а когда поняла, не пошевелилась.

Ариан сидел у стены в двух шагах. Смотрел не на меня, в окно. Рассвет делал его профиль жестче, чем обычно, и одновременно, почему-то, моложе.

Я кашлянула.

Он повернул голову.

– Доброе утро, – сказала я.

– Утро, – ответил он.

Пауза. Оба смотрели в разные стороны. Я в окно. Он снова в окно. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, с таким усердием, что это само по себе говорило о том, что произошло.

Я встала, аккуратно сложила накидку и положила на выступ рядом с ним. Не отдала в руки, положила. Он не прикоснулся. Просто кивнул.

– Мне надо умыться, – сообщила я тоном человека, который обсуждает погоду.

– Иди.

Я пошла к выходу. У арки обернулась, не знаю зачем.

Он смотрел мне вслед.

Я не сказала ничего острого. Просто ушла.

По дороге вниз я встретила Тэриса. Он стоял у поворота лестницы с совершенно нейтральным выражением лица, нейтральным настолько нарочито, что я сразу поняла: видел. Все. Включая накидку.

– Не говори ни слова, – сказала я.

– Я ничего не говорю.

– Ты думаешь. Это слышно.

Тэрис улыбнулся, не ехидно, а тепло, что было как-то хуже. Отступил в сторону, давая мне пройти.

– Лира, – окликнул он.

Я остановилась.

– Он не уходил, – сказал Тэрис просто. – Всю ночь. Я проверял.

Я не ответила. Пошла дальше. Но на последней ступеньке остановилась сама, прижала ладонь к стене, к холодному базальту, и просто постояла так несколько секунд. Потому что внутри было что-то хрупкое. Как первый лед на реке, красивый и страшный одновременно: ступишь и не угадаешь, выдержит или нет.

Я не умела называть то, что происходило. Не хотела называть. Пока не назову, оно не настоящее. Пока не настоящее, не страшно потерять.

Такая у меня была логика. Очень удобная. Очень трусливая.

Я умылась. Съела что-то, не заметила что. Вернулась к архивным документам, потому что деваться было некуда, а злость на отца давала хоть какую-то устойчивость под ногами. Злость это просто. Это я умею.

Тэрис нашел меня часа через два.

Лицо у него было другое.

– Что? – спросила я раньше, чем он открыл рот.

– Гонец, – сказал он. – У подножия. Пришел на рассвете, я заметил с дозорной башни, когда спускался.

– Чей?

Тэрис помолчал секунду. Только секунду, но я уже знала ответ.

– Кайренов, – сказал он. – Требует подтверждения. Что печать активна. Что ты... в нужном состоянии.

Меня передернуло. В нужном состоянии. Как товар на складе. Как нож перед ритуалом: проверить, достаточно ли остер.

– Ты его перехватил? – спросила я.

– Гонца да. Он сейчас у нижних ворот. – Тэрис смотрел на меня внимательно. – Ариан не знает еще.

– Иди скажи ему.

– Лира.

– Иди, – повторила я твердо. – Это важнее, чем ты думаешь. Если Кайрен проверяет, значит, нервничает. Значит, что-то пошло не так в его расчетах.

Тэрис смотрел на меня еще мгновение. Потом кивнул, медленно, с тем выражением, с которым люди кивают, когда не ожидали услышать именно это, но слышать рады.

– Ты изменилась, – сказал он.

– Я выспалась, – ответила я.

Он ушел. Я повернулась к документам, но уже не видела их. Смотрела на имя отца и думала не о предательстве, а о том, что план Кайрена требует моей добровольной смерти. Добровольной. Слово само по себе было странным. Потому что означало: пока я выбираю жить, он бессилен.

Я закатала рукав, чтобы посмотреть на линии. Смотреть на них было противно, но не смотреть хуже: пока видишь, знаешь.

За ночь узор изменился. Раньше линии шли от запястий к локтям и там обрывались, я привыкла к этой границе и мерила по ней дни. Теперь одна из них ушла выше. Тонкая, темная, ровная, она поднималась по внутренней стороне плеча, пропадала под тканью и выходила уже под ключицей, к самой середине, туда, где под кожей ходит сердце.

Я потрогала ее пальцем. Кожа над линией была холодная, как оконный камень.

Кайрен требовал подтверждения, что печать активна.

Подтверждать было чем.