Дань огню

Карета пахла сосновой смолой и чужим страхом.

Не моим, разумеется. Я не боялась. Я сидела прямо, сложив руки на коленях, смотрела в узкое окошко на серое небо и совершенно, абсолютно не боялась. Это я себе говорила уже часа три — и с каждым разом звучало всё менее убедительно.

За окном тянулся лес. Потом кончился. Пошла каменистая пустошь, где даже трава росла как-то виновато — редкая, бледная, пригнувшаяся к земле. Умная трава. Знала, куда мы едем.

Черный Хребет показался на горизонте внезапно, как всегда бывает с вещами, о которых не хочешь думать: только смотрела в сторону — и вдруг оно уже там. Огромное. Зубчатое. Пики прорывали облака снизу вверх, как лезвия, воткнутые чьей-то равнодушной рукой. На самой вершине — темная точка, неразличимая с такого расстояния. Вершина Пепла.

Я отвернулась.

Лучше смотреть на обшивку кареты. Бордовый бархат, уже потертый на углах. Интересно, сколько девушек ехало в этой карете до меня. Интересно, они тоже говорили себе, что не боятся.

Колесо попало в выбоину, меня тряхнуло, и в памяти всплыло — само, без разрешения, как всегда бывает с самым неприятным.

Кабинет отца. Запах табака и старых книг, который я любила с детства и теперь буду ненавидеть до конца жизни — а жизнь, судя по всему, не затянется.

Отец стоял у стола, и советник короля Кайрен стоял напротив — улыбчивый, с тихим голосом, с руками, сложенными перед собой с таким благочестием, что хотелось проверить, не спрятан ли между пальцами нож.

Я вошла без стука — привычка, за которую меня всю жизнь ругали. Отец обернулся. На долю секунды — только на долю — в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня сжалось горло. Потом он отвёл взгляд. Просто взял перо и подписал бумагу, лежавшую перед ним.

Кайрен повернулся ко мне и улыбнулся.

«Леди Лира, — сказал он. — Как замечательно, что вы здесь. Нам как раз нужно было с вами поговорить».

Я зажмурилась. Потом открыла глаза и уставилась в потолок кареты, где кто-то когда-то нацарапал незатейливую звезду. Шесть неровных линий. Должно быть, тоже ехал и старался не думать.

Отец подписал бумагу, не посмотрев мне в глаза. Семь лет он платил подати, семь лет скрывал долги и семь лет говорил себе, что до следующей «Жертвенной Seven» ещё есть время что-нибудь придумать. Время кончилось. Придумал он вот что.

На прощание обнял меня и сказал: «Ты всегда была моей гордостью». Голос у него дрожал. По-моему, он даже верил в то, что говорил. Люди вообще удивительно легко себе верят, когда им выгодно.

Я его люблю. Это самое унизительное во всей этой истории.

Карета остановилась.

Снаружи донеслись голоса — приглушённые, официальные, с той особой пустотой в тоне, которая бывает у людей, исполняющих неприятный долг и очень старающихся об этом не думать. Потом дверцу открыли снаружи, и в лицо ударил ветер — холодный, с запахом камня и чего-то горелого, едва уловимого, как память о пожаре.

Я вышла сама. Рукой жреца не воспользовалась — он её протянул, я мимо посмотрела. Мелкая победа, но своя.

Хребет стоял прямо передо мной.

Вблизи он был другим. Не просто большим — живым, что ли. Скалы казались слишком чёрными для обычного камня, почти маслянистыми на срезах, там где ветер обнажал породу. Снег на вершинах не белый — сероватый, как зола. И тишина. Неправильная тишина: ветер есть, а звуков нет. Птицы молчат. Даже трава не шелестит.

Нас было человек двадцать: жрецы в серых балахонах, четверо стражников в парадных доспехах (смешно — для кого парадных? для дракона?), пара королевских чиновников с документами и я. Лира Вессен, девятнадцати лет, дочь барона, дань огню за седьмой год.

Жертвенный столб торчал у самого подножия скалы, где каменная осыпь переходила в первые уступы Хребта. Старый. Тёмное дерево потрескалось, железные скобы проржавели до цвета запёкшейся крови. Я это отметила спокойно, как отмечают погоду.

Точно не боюсь.

Старший жрец — высокий, с лицом аскета и трясущимися руками — развернул свиток. Пергамент был старый, края обтрепались. Он прокашлялся.

«По велению Древнего Договора, заключённого между людьми и повелителем Хребта в год Основания, — начал он, — королевство Аррет принесёт дань огню в день осеннего равноденствия, в седьмой год отсчёта, и да будет дань принята...»

Голос у него дрожал. Чуть-чуть, на высоких нотах, там где слова казались особенно официальными. Я смотрела на него и думала, что он, должно быть, репетировал этот текст. Тренировался дома, перед зеркалом, ставил голос. И всё равно дрожит.

«...и пока дань принимается, огонь не коснётся деревень у подножия, и Договор пребудет в силе, и равновесие будет сохранено...»

Равновесие. Красивое слово для «мы ему отдаём девушку, он нас не сжигает». Люди умеют придумывать красивые слова для некрасивых вещей. Это, наверное, и называется цивилизацией.

Когда жрец закончил читать, к нему подошёл один из чиновников и что-то тихо сказал. Тот кивнул, сглотнул и повернулся ко мне с видом человека, которому очень жаль, но работа есть работа.

«Леди Вессен. Пожалуйста...» Он неопределённо кивнул в сторону столба.

Я пошла сама.

Это было важно — идти самой. Чтобы они видели, что я иду сама. Чтобы запомнили. Чтобы было что рассказать потом, за чаркой вина, как барон Вессен был подлец, но дочь у него держалась с достоинством. Мелкое утешение. Снова своё.

Скоба была холодной. Когда жрец потянулся привязывать мои запястья, я успела заметить, что руки у него не просто дрожат — он весь дрожит, мелко, почти незаметно, как натянутая струна. Ему страшно. Ему страшнее, чем мне.

Это почему-то помогло.

«Крепче, — сказала я. — Верёвка должна держать, а не украшать».

Он поднял на меня взгляд — ошарашенный, почти оскорблённый. Потом затянул узел крепче. Отступил. Вся процессия стала пятиться — медленно, не поворачиваясь спиной к Хребту, как будто это что-то изменит. Один из стражников споткнулся. Другой тихо молился.

Я осталась одна.

Столб давил в спину — твёрдый, занозистый через тонкую ткань церемониального платья. Белое, разумеется. В таких вещах люди последовательны: белое для невест, белое для жертв. Универсальный цвет для ситуаций, когда девушка не спрашивала своего мнения.

Ветер стих.

Это случилось внезапно — как отрезало. Только что свистел между камнями, трепал волосы, нёс запах горелого, — и вдруг полная тишина. Абсолютная. Давящая. Я даже не сразу поняла, что изменилось, только ощутила эту тишину кожей — как перед грозой, когда воздух сгущается и становится тяжёлым.

Потом потемнело небо.

Не так, как темнеет перед дождём — постепенно, с краёв. Иначе. Сверху. Как будто что-то огромное встало между землёй и солнцем, и тень пошла вниз — медленно, неизбежно, целенаправленно, — и накрыла сначала вершины, потом скалы, потом осыпь, потом меня.

В тени было холоднее. Заметно холоднее.

Я подняла голову.

Тень накрыла меня — и я успела подумать: он огромнее, чем я ожидала.