Вторая попытка

После его ухода я долго смотрела в потолок и думала об одном слове.

Интересно.

Не «опасна». Не «дерзка сверх меры». Не «умрёт завтра, если не замолчит». Именно интересно — таким тоном, каким пробуют незнакомое блюдо и пока не решили, понравилось ли. Я была блюдом. Это следовало помнить. Это следовало записать на внутренней стороне лба крупными буквами, чтобы не забывать.

Я не забывала.

Просто думала о другом.

Тэрис с утра был в дальнем зале — я слышала, как он гремит чем-то металлическим, что-то напевает вполголоса. Голос у него был неожиданно приятный. Не то что у его господина, у которого вообще не было голоса — было оружие, замаскированное под речь. Тэрис пел — и это значило, что он расслаблен. А расслабленный страж это почти не страж.

Я встала, расчесала волосы, надела платье попроще — то, в котором удобнее двигаться. Посмотрела на себя в тёмное базальтовое зеркало, которое давало отражение с синеватым оттенком, словно я уже немного мертвец. Поправила рукав. Улыбнулась.

Пошла к Тэрису.

Он чистил что-то вроде седла — кожаное, с металлическими пряжками, сложной формы, явно не для лошади. Я присела на каменный выступ рядом и некоторое время молчала. Он покосился на меня. Продолжил работу.

— Доброе утро, — сказала я.

— Хм.

— Это «хм» вежливое или подозрительное?

— Оба сразу, — он потёр пряжку. — Чего тебе надо, Вессен?

Прямо. Я оценила.

— Поговорить. — Я убрала со лба прядь, которой там не было, просто чтобы занять руки. — Ты единственный здесь, кто разговаривает. Все остальные — камень и ветер.

Это было даже правдой. Почти.

Тэрис усмехнулся в сторону — тихо, как будто не хотел, чтобы я заметила.

— Скучно тебе, значит.

— Невыносимо. — Я выдержала паузу. — Слушай, я же умная девушка. Я не буду прыгать со скалы. Прошлый раз убедилась — это не работает, а мозги всё-таки нужны. Мне нужен воздух. Просто выехать за стены, объехать вокруг, вернуться. Ты же видишь — я никуда не убегу. Некуда бежать.

Последнее тоже было правдой. Тоже почти.

Тэрис отложил седло и посмотрел на меня — долго, серьёзно, с тем странным выражением, которое у него появлялось, когда он думал по-настоящему, а не просто выполнял чью-то команду.

— Некуда, — повторил он медленно.

— Я же в горах. Одна. Без карты. — Я развела руками. — Даже если я захочу сбежать — куда? В пропасть? Я уже пробовала, не зашло.

Что-то дрогнуло в его взгляде. Он почти — почти — улыбнулся.

— Выехать вокруг стен, — повторил он.

— И вернуться. Клянусь своим острым языком, который, если вдуматься, единственное моё настоящее достояние.

Пауза. Долгая. Я слышала ветер в открытом проёме — здесь везде были эти проёмы вместо окон, этот замок дышал сквозняком, как живой.

— Ладно, — сказал Тэрис.

Вот тут я почувствовала что-то похожее на победу. Тихую, осторожную, как первый огонь в сыром дереве — ещё не горит, но уже тлеет.

— Только сначала, — добавил он, поднимаясь, — скажу, что думаю о тебе, Вессен. Ты умная. Ты сейчас говоришь правильные слова правильным тоном. И всё это потому что у тебя есть план, который ты не называешь.

Я смотрела на него ровно.

— Господин запретил, — сказал Тэрис. Тихо. Без злости — хуже: с сожалением. — Не «выпускать», не «ограничивать». Запретил. Это разные слова, Вессен. Первое можно обойти. Второе — нет.

Я почти почувствовала, как закрывается дверь.

— Понятно, — сказала я. Встала. — Спасибо за честность.

Он кивнул. Снова взял седло. Я пошла обратно к выходу из зала — медленно, не торопясь, смотрела на стены, на развешанное снаряжение, на крюки, на связки ремней, на большой деревянный столб у стены, с которого свисали ключи на кольце — штук восемь, не меньше, разной формы.

И на один, который висел чуть отдельно.

Бронзовый. Сложный. С гравировкой в виде крыла.

Я не думала об этом сознательно. Просто шла мимо, и рука сделала то, что руки иногда делают, когда голова временно отключается от ответственности. Ключ оказался у меня в кармане за два шага до того, как я успела решить, брать его или нет.

Тэрис пел снова.

Я вышла из зала.

Конюшня — если её можно было так называть — находилась в северной башне, ярусом ниже. Я поняла это три дня назад, когда услышала оттуда звуки, которые не бывают у обычных лошадей: что-то среднее между шипением и свистом, с периодическим щелчком кожистых крыльев. Нашла её сейчас без труда. Спустилась по лестнице без перил, прижимаясь к стене, чувствуя под пальцами холодный базальт.

За тяжёлой дверью — ключ подошёл сразу, без малейшего сопротивления, как будто замок тоже не возражал — оказалось просторное тёмное помещение с высоким потолком. Пахло горячим камнем, кожей и чем-то острым, почти химическим. Ящеры стояли в стойлах: трое, каждый с лошадь размером, но с длинными шеями и сложенными вдоль тела крыльями. Чешуя у одного была почти серебристой, у второго — тёмно-зелёной, у третьего — рыжей с чёрными пятнами, как угли.

Рыжий смотрел на меня без страха.

— Привет, — сказала я ему.

Он наклонил голову. Длинный раздвоенный язык мелькнул.

Оседлать его я не могла — седло осталось у Тэриса, и я не умела это делать в принципе. Но верхом на барeback я ездила с семи лет — отец держал лошадей, и в детстве, пока ещё думал, что я человек, а не статья в списке активов, иногда разрешал. Ящер был больше лошади, но принцип тот же: шея, спина, центр тяжести, колени.

Я открыла стойло.

Рыжий вышел сам, медленно, с достоинством, как будто именно этого и ждал.

— Хороший, — пробормотала я, кладя руку на шею. Тепло было почти обжигающим — не больно, но ощутимо. Под чешуёй что-то жило, пульсировало. — Ты умеешь летать без команды?

Он фыркнул. Я расценила это как «да».

Залезть без седла было неудобно — пришлось встать на выступ стены. Ящер терпел. Когда я наконец оказалась у него на спине и нашла, за что держаться — оказалось, у него был гребень вдоль хребта, жёсткий и удобный — он двинулся к выходу из башни. Там была не дверь, а открытый проём с наклонным полом, уходящий в пустоту.

Вниз, а потом в небо.

Сердце прыгнуло в горло.

— Вперёд, — сказала я.

Он прыгнул.

Первые три секунды — падение. Просто вертикальное падение, и я почти закричала, вцепившись в гребень побелевшими пальцами. Потом крылья раскрылись — с сухим мощным хлопком, как парус в шторм — и падение превратилось в полёт. Тело рвануло вперёд и вверх, ветер ударил в лицо так, что слёзы потекли сами, и волосы встали дыбом, и всё вокруг стало серым и белым и острым.

Горы.

Чёрный Хребет со всех сторон — острые зубы базальта, ущелья, в глубине которых не было дна, облака ниже нас. Нас. Замок Вершина Пепла оставался позади — уменьшался, становился игрушечным, тёмным пятном на скале — и это было самым красивым зрелищем, которое я видела за девятнадцать лет. Красота свободы выглядит именно так: то, от чего ты убегаешь, становится маленьким.

Я смеялась. Кажется. Или это был ветер.

Рыжий нёс меня вниз по склону, огибая пики, и я начала думать о маршруте — если спуститься в долину, найти дорогу, добраться до ближайшего поселения — три дня, может четыре — оттуда на север, к тётке в Серебряный Предел, у неё денег нет, зато есть характер и нелюбовь к отцу, то есть мы поладим —

Тень.

Она появилась раньше звука. Огромная, накрывающая нас полностью — как облако закрывает солнце, только это было не облако. Ящер подо мной издал звук, которого я раньше не слышала — не свист, не шипение, что-то между испугом и покорностью. Попытался сложить крылья.

— Нет! — Я вцепилась крепче. — Вперёд! Вниз! Уходи!

Он не ушёл.

Я подняла голову.

Ариан был огромным.

Я знала, что он дракон. Я видела тень крыльев в тот первый день у жертвенного столба. Но знать и видеть в десяти метрах над собой — это два разных человеческих опыта, и второй переписывает первый полностью, немедленно, без права апелляции. Чёрная чешуя — не просто тёмная, а поглощающая свет, как провал в небе. Крылья перекрывали горизонт. Глаза — два янтарных огня, без зрачков, смотрели вниз с выражением, которое у человека называлось бы насмешкой.

Рыжий сам пошёл вверх.

Я больше не приказывала. Смысла не было.

Дракон не бил крыльями — просто парил рядом, огромный и абсолютно беззвучный, если не считать рокота воздуха под его крыльями, который ощущался не ушами, а костями. Потом одна лапа — аккуратно, почти нежно, что было страшнее всего — обхватила нас обоих. Ящер прекратил сопротивляться. Я тоже. Не потому что смирилась. Просто потому что на высоте в четыреста метров над ущельем аргументов против покорности не хватало.

Мы летели обратно к замку молча.

Башня. Открытая площадка на крыше, продуваемая всеми ветрами. Ариан опустил нас — мягко, без рывка — и разжал лапу. Ящер тут же ушёл куда-то в сторону. Я осталась стоять на камне, треплемая ветром, с растрёпанными волосами и ключом в кармане, который теперь был бессмысленной бронзовой насмешкой.

Дракон сел на край башни. Смотрел.

Потом перетёк — другого слова нет, именно перетёк, как вода меняет форму — и стал человеком. Высоким, в чёрном, с тем же выражением в янтарных глазах, которое я не умела читать и начинала бояться научиться.

Я ждала. Гнева. Холода. Приговора.

— Интересно, — сказал Ариан.

Одно слово. То же самое. Снова.

Я открыла рот — не знала, что скажу, что-то злое и точное, потому что злое и точное это единственный язык, который у меня не отбирают даже в самые плохие моменты — но он уже отвернулся. Просто ушёл с площадки. Без угрозы, без наказания, без объяснений. Как будто посмотрел на что-то любопытное в природе и потерял к нему интерес.

Я стояла одна на башне. Ветер трепал рукав.

Внутри было что-то неправильное. Не злость — злость пришла бы, если бы он накричал или запер или сделал хоть что-нибудь понятное. Не страх — страх я умею называть и прятать. Что-то третье, для чего у меня не было слова. Что-то, связанное с тем, что я не рада поимке, но и не злюсь так, как должна злиться. Что-то, связанное с интересно, произнесённым не как приговор, а как будущий вопрос.

Я смотрела на горы.

Горы смотрели обратно.

Тэрис появился через четверть часа. Молча встал рядом. Смотрел туда же.

— Ключ, — сказала я и протянула ему бронзовую насмешку.

Он взял. Не осудил. Не спросил.

— Тэрис.

— Мм.

— Он злится?

Страж помолчал. Долго. Так долго, что я почти решила, что ответа не будет.

— Нет, — сказал он наконец, очень тихо. Почти себе. — Он улыбался. Когда нёс тебя обратно. — Пауза. — Я не видел этого триста лет.

Я не ответила.

Не знала, что с этим делать. Не знала, лучше это или хуже — быть тем, что заставляет улыбаться существо, которое три столетия было пустым. Не знала, это спасение или новая ловушка, и чья.

Ветер гулял по башне.

Горы молчали.