Имя

Свеча горела ровно, и это было первое, что меня насторожило.

На четырехстах ступенях под горой нет ни щели, ни сквозняка, но живой огонь все равно должен двигаться: он дышит вместе с тем, кто его держит. Мой не двигался. Он стоял над фитилем неподвижным желтым лепестком, как нарисованный, и от этого зал вокруг казался не темным, а просто ненаписанным.

Я стояла у стены с недописанным именем и очень хорошо слышала собственное сердце.

– Я знаю, что ты здесь, – сказала я.

Ничего.

– Я не отвечаю тебе, – уточнила я. – Я говорю первой. Это другое, и мы оба это понимаем.

Пол под ногами шевельнулся.

Не дрогнул, не качнулся: именно шевельнулся, как шевелится спина большого животного, когда оно решает, стоит ли просыпаться. Тепло поднялось снизу через подошвы, ровное, глубокое, знакомое до тошноты, потому что этим самым теплом я пять недель грела ладони о стену своей комнаты.

– Лира, – сказала темнота.

Голосом моей матери.

Я не помню ее лица. Я об этом честно писала себе всю жизнь: не помню лица, помню только холодные руки. Голоса я тоже не помнила. И вот темнота под горой произнесла мое имя, и я узнала этот голос немедленно, всем телом, раньше головы, потому что тело помнит дольше.

Я закрыла глаза и сосчитала до трех.

– Хорошая работа, – сказала я. – Правда. Я почти села.

– Лира, – повторила темнота голосом моей матери. – Иди сюда, у тебя холодные щеки.

– У меня всегда холодные щеки. Это характер.

Тишина.

Потом оно сменило голос.

– Вессен, – сказала темнота Тэрисом. – Не спорь с ним громко. Люди, которые боятся, слышат только громкое.

– Ты плохо слушал, – сказала я. – Он говорил это про людей, а ты не человек.

– Леди Вессен, – сказала темнота Кайреном, вежливо и мягко. – Умрите как выбор, а не как жертва.

– Уже отказалась. Дважды. Ты повторяешься.

И тогда оно заговорило Арианом.

Вот это было по-настоящему тяжело. Не потому что голос был похож, а потому что он был точный: с той ровностью, за которой прячут все, и с той короткой паузой перед вторым словом, которую он делает, когда собирается сказать правду.

– Лира, – сказала темнота его голосом. – Я не помню, что говорил тебе в первую неделю.

Я открыла глаза.

– Хватит, – сказала я. – Ты берешь голоса из горы, я знаю. Ты не умеешь ничего своего. У тебя ничего своего нет, кроме голода, и это, между прочим, я говорю тебе без злорадства. Я росла в доме, где меня любили ровно настолько, насколько я была полезна, так что мы с тобой в чем-то родня.

Темнота молчала.

– Я пришла торговаться, – сказала я. – Ты умеешь торговаться?

– Лира, – сказало оно.

Оно повторяло только это. Одно слово, разными голосами, снова и снова, и я поняла наконец, что происходит: оно не разговаривает со мной. Оно пробует. Оно держит мое имя в зубах уже неделю и не может его проглотить, потому что я ни разу не ответила.

Я подняла свечу и посмотрела на стену.

Три буквы и косая царапина. Л, И, Р, и обрыв.

– Ты не можешь дописать, – сказала я. – Ты берешь имена из памяти горы, но взятое тебя не держит. Оно вытекает. Триста лет ты пробуешь чужие имена на голос и ни одно не удержал, потому что имя работает, только если его отдали.

Пол шевельнулся сильнее.

– Вот мое условие, – сказала я громко, потому что теперь была моя очередь. – Я отдам тебе свое. Целиком, добровольно, вслух. Взамен ты...

Оно рванулось.

Я не могу описать это иначе. Не было ни ветра, ни звука, ни движения воздуха, просто зал стал ближе со всех сторон разом, и тепло из-под ног поднялось до колен, до бедер, до ребер, и мое имя зазвучало отовсюду сразу, всеми голосами, какие в этой горе когда-либо были, сорока тремя женскими и еще сотнями, которых я не знала.

– Не смей, – сказала я сквозь зубы. – Я сказала: взамен.

Тепло остановилось на уровне ребер.

И вот тут я поняла, что выиграла первый круг, потому что оно послушалось.

– Хорошо, – сказала я, переводя дыхание. – Ты голодное, но ты терпеливое, а терпеливые умеют ждать три лишних минуты. Слушай условия. Их четыре, и они не обсуждаются, потому что я тут единственная, у кого есть что тебе дать.

Голоса стихли.

И тогда оно сделало то, чего я не предусмотрела.

– Тебя будут помнить, – сказала темнота.

Голос был мой собственный. Не тот, которым я звала Ариана, а другой, домашний, тот, каким я разговариваю сама с собой, когда никого нет рядом, и вот это оказалось нечестным приемом даже по меркам существа без имени.

– Что? – сказала я.

– Тебя будут помнить, – повторило оно. – Ты хотела этого всю жизнь. Я умею. У меня триста лет чужой памяти и вся гора под ней. Я поставлю твое имя первым. Его вырежут на камне у входа, его будут читать вслух каждый седьмой год, его будут давать дочерям в деревнях у подножия. Через сто лет тут не останется ни одной девочки, которую зовут иначе.

Я стояла в темноте, в четырехстах ступенях под миром, и очень отчетливо понимала, что мне это предлагают всерьез.

Хуже: что я это хочу.

Оно нашло меня быстрее, чем Кайрен. Кайрену понадобились годы, шпионы и бумаги, чтобы разобрать меня на части и подобрать нужную. Этому хватило недели в стене. Оно слушало, как я разговариваю сама с собой, и вынуло из меня то самое, единственное, чем я держалась с шести лет.

– Нет, – сказала я.

– Ты хочешь.

– Разумеется, хочу. – Голос у меня вышел ровный, и я до сих пор этим горжусь. – Я хочу этого больше всего на свете и буду хотеть до самой смерти. И все равно нет, потому что ты предлагаешь мне купить память о себе именами тех девочек, и это, если вдуматься, ровно то, чем занимался мой отец.

Пол под ногами долго молчал.

– Первое, – сказала я. – Граница. Ты берешь мое имя и стоишь на нем, как на скобе. Названное имеет край, а у края есть та сторона и эта. Ты остаешься на своей.

Пауза.

– Второе. Ни одной живой скобы. Ни через семь лет, ни через семьдесят. Никаких столбов, никаких девушек в белом, никаких деревень, которые считают года. Ты берешь имя и больше не берешь людей.

Пауза.

– Третье. Ты отдашь все, что взял у него. Каждый день, каждую зиму, каждую строку. До последнего слова. – Я услышала, как у меня дрогнул голос, и разозлилась, и продолжила ровно. – Он три века держал тебя вместо всех нас, и ты разбирал его девять дней, как разбирают чужой дом на кирпич. Вернешь.

Пауза.

– И четвертое. Ты отпустишь Тэриса. Он ответил тебе один раз двести лет назад, и с тех пор ты зовешь его каждую ночь. Хватит.

Тишина стояла долго.

Потом темнота сказала моим собственным голосом, тем самым, которым я неделю назад звала Ариана из стены:

– Отдай.

– Сначала подтверди.

– Отдай, – повторило оно.

– Нет, – сказала я. – Так не торгуют. Ты подтверждаешь, потом я отдаю. Или мы стоим тут до утра, а к утру он проснется и спустится сюда сам, и ты получишь его целиком, и это будет самое глупое, что ты сделаешь за всю свою бесконечность, потому что из него ты не удержишь ни строчки. Ты пробовал триста лет.

Пол под ногами замер.

Потом свеча в моей руке качнулась.

Один раз, коротко, будто кто-то дунул снизу.

– Я приму это за «да», – сказала я. – Свидетелей у нас все равно нет.

И услышала за спиной шаги.

Он шел по последним ступеням, босиком, без свечи, и я знала, что это он, раньше, чем обернулась, потому что за пять недель научилась узнавать эту походку в любом коридоре.

– Ариан, – сказала я. – Стой там.

Он не остановился.

Он спустился в зал и встал в трех шагах, и в свете моей свечи я увидела его лицо и поняла, что он идет не ко мне.

Он смотрел мимо. На стену с именами. И губы у него шевелились, будто он читал.

– Меня зовут, – сказал он. – Твоим голосом. Уже неделю.

– Я знаю. Не отвечай.

– Я и не отвечал, – сказал он. – Девять дней.

И сделал еще шаг.

Темнота качнулась ему навстречу, и я поняла, что сейчас потеряю все: и торг, и его, и остаток ночи. Оно ждало три века именно этого. Ему не нужна была я. Я была приманкой на его собственный голод, и оно позвало меня сюда именно затем, чтобы он пошел следом, потому что за мной он теперь шел куда угодно.

Я сделала единственное, что успела.

– Меня зовут Лира Вессен, – сказала я громко, в темноту, в пол, в стены. – Я дочь барона Вессена из Нижних Земель, мне девятнадцать лет, мою мать звали Аэла, я умею читать на четырех языках и мне сказали, что я быстрая. Это мое имя. Я отдаю его тебе. Своей волей. Целиком. Забирай.

Мир не взорвался.

Вот что я хочу сказать людям, которые представляют себе такие вещи по балладам: ничего не взорвалось, ничего не вспыхнуло, никто не закричал. Просто из меня очень аккуратно вынули одну маленькую вещь.

Так вынимают шов из зажившей раны: не больно, но чувствуешь, как что-то, что держало края вместе, скользит наружу и уходит.

Тепло схлынуло с ребер, с бедер, с колен и утекло в пол.

Свеча погасла.

Я попробовала произнести свое имя про себя, просто чтобы проверить, и наткнулась на ровное, гладкое, вежливое место. Не на дыру: дыра это когда чувствуешь края. Там не было краев. Там было так, как бывает в комнате, из которой вынесли шкаф и вымыли пол.

Темнота была полной, но она была обыкновенной. Пустой. Так темно бывает в погребе, а не в горле.

И в этой темноте я услышала, как гора закрывается.

Звук шел откуда-то очень глубоко, ровный, длинный, похожий на то, как оседает вода в колодце, когда наконец опускается ведро. Он тянулся долго, минуту или больше, и когда стих, воздух стал холодным. Просто холодным. Впервые за пять недель камень подо мной ничего не помнил.

– Лира, – сказал Ариан в темноте.

– Да, – сказала я.

Он не ответил.

– Я здесь, – сказала я громче. – Я в трех шагах.

– Лира, – повторил он.

Я протянула руку и нашла его плечо, и он вздрогнул от прикосновения, как вздрагивают от того, чего не ждали, и повернулся ко мне, и я поняла, что он меня не видит.

Не в темноте не видит. Вообще.

Мы поднимались по четыремстам ступеням в полной темноте, и я вела его за рукав, и всю дорогу он говорил.

Он говорил, не останавливаясь, ровным низким голосом, и это было самое страшное и самое хорошее, что случилось со мной за всю жизнь. Он вспоминал вслух. Второго короля Аррета звали Виден, и он умер в год большого паводка. Женщину, которая пекла хлеб в деревне у восточного перевала, звали Мирта, и она давала ему горбушку и никогда не кланялась. Зима, которую у него вырезали вместе с корешком, была очень снежной, и в феврале в замок залетела сова и жила в северной башне одиннадцать дней.

Все вернулось. Оно отдало.

И там, где должно было стоять мое имя, у него была ровная, чистая, вежливая пустота.

– Кто-то шел за мной по коридору в первый вечер, – говорил он в темноту. – Она говорила без остановки и сказала про традиции. Экономно, ценю. Я остановился и сказал: потому что ты пошла за мной.

– Да, – сказала я.

– Я помню все, – сказал Ариан. – Я помню, как она нацарапала свое имя на столбе брошью с лисой, я видел это сверху, я тогда еще не решил, брать ее или нет. Я помню, как она не заплакала. Я помню, что сказал ей на галерее, и что она сказала мне.

– Да.

– Я не знаю, как ее зовут.

Я вела его вверх, ступень за ступенью, и была очень рада темноте.