Замок начинает забывать

На девятое утро после битвы кружка стояла на месте.

Не «оказалась» и не «была принесена»: именно стояла, там, где я садилась последние недели. У левого края стола, ручкой к окну, потому что левой рукой я беру, когда думаю, а правой когда злюсь, и кто-то в этом замке потрудился заметить разницу. Я села, обхватила глину ладонями и минуты две не делала ничего.

– Ты улыбаешься, – сказал Ариан от очага.

– Я морщусь. У меня мерзнет лицо.

– Твое лицо мерзнет только в мою сторону.

Я подняла взгляд, чтобы ответить как следует, и не ответила: он сидел на каменном выступе у огня и разматывал повязку с правой руки, слой за слоем, с той сосредоточенностью, с какой занимаются неприятным в одиночку.

Ожог не заживал. Девять дней назад его правая ладонь тлела углями там, где полагалось быть коже. У человека к девятому дню осталась бы корка и злая розовая кожа под ней. У Ариана рана выглядела так же, как в первый вечер: темная, сухая, будто он держал в горсти остывшую головню и та приросла.

– Оно не затягивается, – сказала я.

– Затянется.

– Ты говорил это на четвертый день.

– Значит, я последователен.

– Ты врешь.

– Да, – согласился он, наматывая полотно обратно. – Но убедительно.

Это была наша шутка уже девять дней, и нравилась она мне ровно до того часа, пока не начала означать другое.

Раньше он прикладывал ладонь к базальту, и лицо у него разглаживалось, как у человека, который проверил и убедился, что ребенок дышит. Теперь он не клал руку на стену. Ни разу за девять дней. Сначала я думала, что не хочет при мне. Потом поняла, что не хочет при себе.

– Тэрис поднял восточную стену до второго яруса, – сказала я, меняя тему, потому что менять тему я умею лучше, чем сочувствовать. – И гоняет твоего гонца.

– Он не мой.

– Он ничей. Живет в конюшне и разговаривает с ящерами, потому что люди его пугают, а ящеры хотя бы честны в намерениях. Дерен просил передать, что рыжий его почти не кусает.

– Это прогресс.

– Он так и сказал. Слово в слово.

В углу рта у Ариана дрогнуло то, что три века выдавали за отсутствие улыбки.

Потом допила отвар, отнесла кружку на кухню, потому что дом, который держится на одном стороже и одном перепуганном мальчишке, не место для благородных манер, и пошла в библиотеку.

И не дошла.

Коридор от кухни в библиотеку я знала наизусть. Четыре поворота, две арки с резьбой в виде переплетенных крыльев, лестница в семь ступеней, потом проем, за которым пахнет пылью и старой кожей. Однажды я прошла его с закрытыми глазами, на спор с самой собой.

Я свернула четыре раза, миновала обе арки, поднялась на семь ступеней и вышла на кухню.

Постояла. Посмотрела на три очага, на пучки сушеных трав под балками, на котел, в котором что-то булькало.

– Ладно, – сказала я вслух. – Бывает.

Пошла заново, считая повороты, как считают шаги на канате. Четыре. Две арки. Семь ступеней.

Кухня.

На третий раз я не считала. Просто вела рукой по стене, шершавой, с тем ровным теплом, к которому привыкла настолько, что перестала его замечать.

Тепла не было.

Я остановилась и приложила обе ладони к базальту. Камень был холодный. Не ледяной, каким он бывал у окон, а обыкновенно холодный, мертвый, как булыжник в подворотне. Я прошла вдоль стены двадцать шагов, и на двадцать первом тепло вернулось, ровное и глубокое, будто ничего не случилось. Вернулась назад. Двадцать шагов холода, потом снова тепло.

Как проплешина.

– Замок помнит, кому куда нужно, – сказал мне Тэрис в первый вечер. – Просто идешь и попадаешь.

Я стояла посреди коридора, который трижды привел меня не туда, и очень отчетливо понимала, что мне не нравится.

Замок помнил. Теперь замок начал забывать.

К Ариану я вернулась через кухню, потому что все дороги в тот день вели на кухню. Он сидел у огня в той же позе, что и час назад.

– У меня вопрос, – сказала я. – Из тех, на которые ты обычно не отвечаешь. Предупреждаю: я буду настойчива.

– Спрашивай.

– Что я сказала тебе в первый вечер? Здесь, в замке. Первое, что я сказала.

Он поднял голову.

– Зачем тебе?

– Затем, что ты помнишь все. Каждый день за три века, ты сам говорил. Я проверяю фокус.

Это прозвучало легко. Я старалась, чтобы прозвучало легко.

Ариан молчал. Ровно, без единого лишнего движения, с закрытым лицом, и я почти поверила, что он просто не хочет играть в мои игры. Потом увидела его руки.

Он смотрел на свои руки. Перевернул левую ладонью вверх, посмотрел, перевернул обратно. Так делают люди, которые ищут в кармане ключ и уже знают, что ключа нет, но проверяют еще раз, потому что альтернатива хуже.

– Ты шла за мной по коридору, – сказал он наконец. – Ты говорила без остановки.

– Это я и без тебя помню. Что именно я говорила?

Пауза.

– Ты сказала что-то про традиции.

– Я сказала: «Или молчание это такая традиция? Встречать дань молча, нести молча, заводить в замок молча. Экономно. Ценю». – Я села на выступ напротив. Ноги сами. – А потом ты остановился и сказал: «Потому что ты пошла за мной».

Он не ответил.

– Ариан.

– Я помню, что ты говорила без остановки, – сказал он ровно. – Я помню, что мне это не мешало. Слов нет.

– Как это нет?

– Так. – Он смотрел в огонь. – Там, где они были, теперь пусто. Не забыто. Забывают постепенно, я видел, как это у людей. Это другое. Как будто кто-то вырезал строку из свитка и аккуратно сшил края.

Огонь потрескивал. За стенами Хребет дышал ветром, ровно и безучастно, как всегда.

– Давно? – спросила я.

– Четыре дня.

– И ты молчал четыре дня.

– Я проверял, восстановится ли.

– И?

– Нет, – сказал Ариан. – Дыр стало больше.

Я очень аккуратно поставила локти на колени и сложила пальцы, потому что руки в такие минуты хочется куда-нибудь деть.

– Какие еще? Перечисли.

– Зачем?

– Затем, что я хочу знать размер ямы, в которую мы падаем.

Он перечислил тем же лекторским тоном, каким когда-то объяснял устройство Договора, и от этого было хуже, чем если бы он злился.

Голос Солейн: он помнил, что она говорила, но не помнил, как. Имя женщины, которая пекла хлеб в деревне у восточного перевала и не боялась его. Половина одной зимы целиком, от первого снега до половодья, будто ее выдрали из книги вместе с корешком.

И еще одно, самое свежее.

– Вчера я не сразу вспомнил, кто такой Тэрис, – сказал он.

Я подняла голову.

– Что значит не сразу?

– Он вошел в зал, и я знал, что этот человек мой и что он здесь давно. – Ариан говорил очень ровно. – Секунды три я не знал, как его зовут.

Мне стало холодно совершенно не от камня.

– Он заметил?

– Он мне подсказал. «Господин, это я, Тэрис», таким тоном, будто пришел доложить о стене.

Я встала и пошла к двери, потому что сидеть было нельзя.

– Куда ты? – спросил он.

– На крышу. У меня там назначено с одним лгуном.

Тэрис сидел на парапете северной башни, свесив ноги над пропастью. Это меня в нем всегда раздражало: он садился на край так, как садятся на скамейку у трактира.

Я села рядом. Ноги не свесила. У меня есть гордость, но нет лишней смелости.

– Ты знал, – сказала я.

– Восемь дней, – согласился он. – На первый я думал, что он просто устал. Драконы устают, Вессен. Редко и страшно, но устают.

Внизу лежал Хребет, серый и черный, с полосами снега в расщелинах. Отсюда было видно место, где неделю назад стояла армия: голое поле, вытоптанное так, что даже мох не вернулся.

– Объясни мне, – сказала я. – Медленно и без фокусов.

Тэрис помолчал, подбирая начало. Он всегда так делал перед правдой: перед ложью он не думал вовсе.

– Замок держался на трех вещах, – сказал он. – Камень, кровь и живое. Камень это гора и тот, кто с ней сросся. Кровь это Договор: слова, чернила, подписи, вся человеческая бумага, которая на самом деле не бумага. Живое это ты.

– И?

– Камня больше нет: он сжег связь с Хребтом, чтобы выжечь печать. Крови нет: Договор нельзя исполнить, потому что вторая сторона больше не сторона. – Тэрис посмотрел на меня искоса. – Осталось живое. Ты. Одна скоба.

– Замок с одной скобой не держит, – сказала я. Не его словами. Ариана.

– Не держит, – подтвердил Тэрис. Ветер прошел между нами и ушел вниз. – И вот тут начинается интересное. – Гора помнит все, что в себя приняла. Каждый огонь, каждую бурю, каждую каплю крови. Ариан был камнем три века, и все, что помнил он, лежало в горе тоже. Это была не его память. Общая.

Я начала понимать раньше, чем он договорил.

– Он вынул себя из горы, – сказала я.

– Вынул, – эхом отозвался Тэрис. – А память осталась там. Триста лет, все дни, все лица, все имена. Целый склад, который больше никому не принадлежит.

– И то, что внизу...

– Оно голодное три века, Вессен. Все это время оно смотрело на самую полную память на Хребте и не могло ее взять, потому что она была вделана в камень, а камень был живой и держал. Теперь камень отпустил. – Тэрис пожал плечами тем особым движением, в котором умещалась целая речь. – Оно не нападает. Оно разбирает. По строчке.

– Значит, память он теряет не сам. Ее вынимают.

– Да.

– И замок забывает вместе с ним, потому что замок это его память в камне.

– Ты быстрая, – сказал Тэрис.

– Мне это уже говорили. Это не то же, что умная, но часто совпадает. – Я обхватила колени. – Когда он забудет все?

– Не знаю.

– Тэрис.

– Не знаю, – повторил он ровно. – Никто не видел, чтобы такое случалось. Ты спрашиваешь, как долго тонет корабль, который до тебя не тонул ни разу.

– Тогда скажи, что будет в конце.

– В конце останется тело, – сказал Тэрис. – Очень старое, очень сильное и совершенно пустое. Оно будет ходить по замку, есть, спать и смотреть в окно. И на тебя оно тоже будет смотреть.

Я представила это ровно на секунду и запретила себе представлять дальше.

– Хорошо. Что мы делаем?

– Мы?

– Ты, я и мальчик, который дружит с ящерами. Больше никого нет.

Тэрис засмеялся, коротко и невесело, но по-настоящему. Спрыгнул с парапета внутрь и отряхнул ладони.

– Я три века делаю одно и то же, Вессен. Стою у него за плечом и подаю то, что нужно. Сегодня я подал ему его собственное имя. Считай, что я при деле.

Он ушел, и по тому, как он уходил, я поняла, что чего-то он мне не сказал.

Ночью я узнала, чего именно.

Я не спала. Это не новость, я не спала уже девять ночей, но в ту ночь мне мешали не мысли, а тишина. Я лежала и наконец сообразила, в чем дело.

Огонь в стене не горел.

Он горел всегда: не факел, не очаг, просто огонь в углублении камня, ровный, будто порода раскалена изнутри. Он не гас ни разу, и я так привыкла спать в этом свете, что темнота показалась мне дыркой в полу.

Я встала и потрогала камень. Холодный. Внутри углубления лежала серая пыль, тонкая, как зола от бумаги.

И тогда стена сказала:

– Ариан.

Я не закричала. Хочу, чтобы это было записано и при надобности засвидетельствовано: я не закричала. Просто перестала дышать и очень медленно отняла ладонь от камня.

Голос шел не из угла и не из-за стены. Он шел из самой породы, снизу вверх, ровно, безучастно, будто камень пробовал слово на вес.

И это был мой голос.

Не похожий на мой. Мой. Со всеми моими привычками: с короткой заминкой перед первым звуком и с падением в конце, потому что я никогда не произносила его имя вопросительно. Я произносила его так, будто уже знаю ответ и просто даю ему высказаться первым.

– Ариан, – сказала стена еще раз.

Он предупреждал в первую неделю, ровным лекторским тоном, как объясняют устройство мельницы: оно приходит на голос, на любой, который ему ответит, и своего имени у него нет, поэтому оно берет чужие из памяти горы и пробует на голос.

Я стояла босиком на холодном базальте и очень хорошо понимала, что делаю. Я молчала.

Стена позвала в третий раз, и это снова были мое горло, мое дыхание, моя привычка, и во мне поднялось что-то такое злое, какого я не знала в себе даже у жертвенного столба.

Оно училось звать его моим голосом.

Утром я поднялась на дозорную башню, потому что не могла оставаться в комнате, где разговаривают стены. Небо было мутное, снежное, Хребет внизу лежал в тумане, как в вате.

Тэрис уже стоял там. Он не обернулся, когда я подошла: смотрел вниз, на восточный склон, и лицо у него было такое, какого я у него ни разу не видела. Без единого выражения.

– Что? – спросила я.

Он молча показал подбородком.

Внизу, где осыпь переходила в первые уступы, горели костры. Десятка полтора, россыпью, как горсть углей, брошенная на снег. Между ними двигались темные точки, и было в этом движении что-то домашнее: так ходят по двору, а не по лагерю.

– Деревенские, – сказал Тэрис. – Из Гари и с восточного перевала. Пришли ночью. Гора гудит, Вессен. Вода в колодцах за три дня стала теплой, скот ложится и не встает. Они решили, что Договор рухнул, потому что дань пропала.

– Дань не пропала. Дань стоит рядом с тобой и мерзнет.

– Они этого не знают. – Тэрис наконец повернул голову. – Они знают одно: раз в семь лет к столбу привозят девушку, и пока она там, у них не горят дома.

Что-то внутри у меня начало опускаться очень медленно, как опускается ведро в очень глубокий колодец.

Я посмотрела вниз, туда, где у подножия торчал жертвенный столб: отсюда он казался занозой, тонкой темной черточкой на сером.

У столба стоял человек.

Маленький, в чем-то светлом, и стоял он ровно так, как стоят, когда руки заведены за спину и связаны на другой стороне дерева.

– Тэрис, – сказала я. – Дай трубу.

Он молча вложил мне в ладонь холодную бронзу.

Руки ходили, я долго не могла поймать. Потом поймала.

Девочка была в белом. Разумеется, в белом, в этих вещах люди последовательны. Лет двенадцати, с двумя тощими косицами, и стояла она, вздернув подбородок, точно так, как я когда-то, и точно так же ей это не помогало.

В двух шагах от нее, на осыпи, сидела женщина в буром зимнем платке. Не уходила. Сидела, обхватив себя руками, и смотрела вверх, на гору.

Я узнала ее раньше, чем поняла, что узнала.

Она стояла у обочины пять недель назад, держала дочь за плечи так крепко, что у той задиралось платье, и считала. Семь лет. Через семь лет ее дочери будет девятнадцать.

Семь лет ей не дали.