Замок начинает забывать

На девятое утро после битвы кружка стояла на месте.

Не «оказалась» и не «была принесена»: именно стояла, там, где я садилась последние недели. У левого края стола, ручкой к окну, потому что левой рукой я беру, когда думаю, а правой когда злюсь, и кто-то в этом замке потрудился заметить разницу. Я села, обхватила глину ладонями и минуты две не делала ничего.

— Ты улыбаешься, — сказал Ариан от очага.

— Я морщусь. У меня мерзнет лицо.

— Твое лицо мерзнет только в мою сторону.

Я подняла взгляд, чтобы ответить как следует, и не ответила: он сидел на каменном выступе у огня и разматывал повязку с правой руки, слой за слоем, с той сосредоточенностью, с какой занимаются неприятным в одиночку.

Ожог не заживал. Девять дней назад его правая ладонь тлела углями там, где полагалось быть коже. У человека к девятому дню осталась бы корка и злая розовая кожа под ней. У Ариана рана выглядела так же, как в первый вечер: темная, сухая, будто он держал в горсти остывшую головню и та приросла.

— Оно не затягивается, — сказала я.

— Затянется.

— Ты говорил это на четвертый день.

— Значит, я последователен.

— Ты врешь.

— Да, — согласился он, наматывая полотно обратно. — Но убедительно.

Это была наша шутка уже девять дней, и нравилась она мне ровно до того часа, пока не начала означать другое.

Раньше он прикладывал ладонь к базальту, и лицо у него разглаживалось, как у человека, который проверил и убедился, что ребенок дышит. Теперь он не клал руку на стену. Ни разу за девять дней. Сначала я думала, что не хочет при мне. Потом поняла, что не хочет при себе.

— Тэрис поднял восточную стену до второго яруса, — сказала я, меняя тему, потому что менять тему я умею лучше, чем сочувствовать. — И гоняет твоего гонца.

— Он не мой.

— Он ничей. Живет в конюшне и разговаривает с ящерами, потому что люди его пугают, а ящеры хотя бы честны в намерениях. Дерен просил передать, что рыжий его почти не кусает.

— Это прогресс.

— Он так и сказал. Слово в слово.

В углу рта у Ариана дрогнуло то, что три века выдавали за отсутствие улыбки.

Потом допила отвар, отнесла кружку на кухню, потому что дом, который держится на одном стороже и одном перепуганном мальчишке, не место для благородных манер, и пошла в библиотеку.

И не дошла.

Коридор от кухни в библиотеку я знала наизусть. Четыре поворота, две арки с резьбой в виде переплетенных крыльев, лестница в семь ступеней, потом проем, за которым пахнет пылью и старой кожей. Однажды я прошла его с закрытыми глазами, на спор с самой собой.

Я свернула четыре раза, миновала обе арки, поднялась на семь ступеней и вышла на кухню.

Постояла. Посмотрела на три очага, на пучки сушеных трав под балками, на котел, в котором что-то булькало.

— Ладно, — сказала я вслух. — Бывает.

Пошла заново, считая повороты, как считают шаги на канате. Четыре. Две арки. Семь ступеней.

Кухня.

На третий раз я не считала. Просто вела рукой по стене, шершавой, с тем ровным теплом, к которому привыкла настолько, что перестала его замечать.

Тепла не было.

Я остановилась и приложила обе ладони к базальту. Камень был холодный. Не ледяной, каким он бывал у окон, а обыкновенно холодный, мертвый, как булыжник в подворотне. Я прошла вдоль стены двадцать шагов, и на двадцать первом тепло вернулось, ровное и глубокое, будто ничего не случилось. Вернулась назад. Двадцать шагов холода, потом снова тепло.

Как проплешина.

— Замок помнит, кому куда нужно, — сказал мне Тэрис в первый вечер. — Просто идешь и попадаешь.

Я стояла посреди коридора, который трижды привел меня не туда, и очень отчетливо понимала, что мне не нравится.

Замок помнил. Теперь замок начал забывать.

К Ариану я вернулась через кухню, потому что все дороги в тот день вели на кухню. Он сидел у огня в той же позе, что и час назад.

— У меня вопрос, — сказала я. — Из тех, на которые ты обычно не отвечаешь. Предупреждаю: я буду настойчива.

— Спрашивай.

— Что я сказала тебе в первый вечер? Здесь, в замке. Первое, что я сказала.

Он поднял голову.

— Зачем тебе?

— Затем, что ты помнишь все. Каждый день за три века, ты сам говорил. Я проверяю фокус.

Это прозвучало легко. Я старалась, чтобы прозвучало легко.

Ариан молчал. Ровно, без единого лишнего движения, с закрытым лицом, и я почти поверила, что он просто не хочет играть в мои игры. Потом увидела его руки.

Он смотрел на свои руки. Перевернул левую ладонью вверх, посмотрел, перевернул обратно. Так делают люди, которые ищут в кармане ключ и уже знают, что ключа нет, но проверяют еще раз, потому что альтернатива хуже.

— Ты шла за мной по коридору, — сказал он наконец. — Ты говорила без остановки.

— Это я и без тебя помню. Что именно я говорила?

Пауза.

— Ты сказала что-то про традиции.

— Я сказала: «Или молчание это такая традиция? Встречать дань молча, нести молча, заводить в замок молча. Экономно. Ценю». — Я села на выступ напротив. Ноги сами. — А потом ты остановился и сказал: «Потому что ты пошла за мной».

Он не ответил.

— Ариан.

— Я помню, что ты говорила без остановки, — сказал он ровно. — Я помню, что мне это не мешало. Слов нет.

— Как это нет?

— Так. — Он смотрел в огонь. — Там, где они были, теперь пусто. Не забыто. Забывают постепенно, я видел, как это у людей. Это другое. Как будто кто-то вырезал строку из свитка и аккуратно сшил края.

Огонь потрескивал. За стенами Хребет дышал ветром, ровно и безучастно, как всегда.

— Давно? — спросила я.

— Четыре дня.

— И ты молчал четыре дня.

— Я проверял, восстановится ли.

— И?

— Нет, — сказал Ариан. — Дыр стало больше.

Я очень аккуратно поставила локти на колени и сложила пальцы, потому что руки в такие минуты хочется куда-нибудь деть.

— Какие еще? Перечисли.

— Зачем?

— Затем, что я хочу знать размер ямы, в которую мы падаем.

Он перечислил тем же лекторским тоном, каким когда-то объяснял устройство Договора, и от этого было хуже, чем если бы он злился.

Голос Солейн: он помнил, что она говорила, но не помнил, как. Имя женщины, которая пекла хлеб в деревне у восточного перевала и не боялась его. Половина одной зимы целиком, от первого снега до половодья, будто ее выдрали из книги вместе с корешком.

И еще одно, самое свежее.

— Вчера я не сразу вспомнил, кто такой Тэрис, — сказал он.

Я подняла голову.

— Что значит не сразу?

— Он вошел в зал, и я знал, что этот человек мой и что он здесь давно. — Ариан говорил очень ровно. — Секунды три я не знал, как его зовут.

Мне стало холодно совершенно не от камня.

— Он заметил?

— Он мне подсказал. «Господин, это я, Тэрис», таким тоном, будто пришел доложить о стене.

Я встала и пошла к двери, потому что сидеть было нельзя.

— Куда ты? — спросил он.

— На крышу. У меня там назначено с одним лгуном.

Тэрис сидел на парапете северной башни, свесив ноги над пропастью. Это меня в нем всегда раздражало: он садился на край так, как садятся на скамейку у трактира.

Я села рядом. Ноги не свесила. У меня есть гордость, но нет лишней смелости.

— Ты знал, — сказала я.

— Восемь дней, — согласился он. — На первый я думал, что он просто устал. Драконы устают, Вессен. Редко и страшно, но устают.

Внизу лежал Хребет, серый и черный, с полосами снега в расщелинах. Отсюда было видно место, где неделю назад стояла армия: голое поле, вытоптанное так, что даже мох не вернулся.

— Объясни мне, — сказала я. — Медленно и без фокусов.

Тэрис помолчал, подбирая начало. Он всегда так делал перед правдой: перед ложью он не думал вовсе.

— Замок держался на трех вещах, — сказал он. — Камень, кровь и живое. Камень это гора и тот, кто с ней сросся. Кровь это Договор: слова, чернила, подписи, вся человеческая бумага, которая на самом деле не бумага. Живое это ты.

— И?

— Камня больше нет: он сжег связь с Хребтом, чтобы выжечь печать. Крови нет: Договор нельзя исполнить, потому что вторая сторона больше не сторона. — Тэрис посмотрел на меня искоса. — Осталось живое. Ты. Одна скоба.

— Замок с одной скобой не держит, — сказала я. Не его словами. Ариана.

— Не держит, — подтвердил Тэрис. Ветер прошел между нами и ушел вниз. — И вот тут начинается интересное. — Гора помнит все, что в себя приняла. Каждый огонь, каждую бурю, каждую каплю крови. Ариан был камнем три века, и все, что помнил он, лежало в горе тоже. Это была не его память. Общая.

Я начала понимать раньше, чем он договорил.

— Он вынул себя из горы, — сказала я.

— Вынул, — эхом отозвался Тэрис. — А память осталась там. Триста лет, все дни, все лица, все имена. Целый склад, который больше никому не принадлежит.

— И то, что внизу...

— Оно голодное три века, Вессен. Все это время оно смотрело на самую полную память на Хребте и не могло ее взять, потому что она была вделана в камень, а камень был живой и держал. Теперь камень отпустил. — Тэрис пожал плечами тем особым движением, в котором умещалась целая речь. — Оно не нападает. Оно разбирает. По строчке.

— Значит, память он теряет не сам. Ее вынимают.

— Да.

— И замок забывает вместе с ним, потому что замок это его память в камне.

— Ты быстрая, — сказал Тэрис.

— Мне это уже говорили. Это не то же, что умная, но часто совпадает. — Я обхватила колени. — Когда он забудет все?

— Не знаю.

— Тэрис.

— Не знаю, — повторил он ровно. — Никто не видел, чтобы такое случалось. Ты спрашиваешь, как долго тонет корабль, который до тебя не тонул ни разу.

— Тогда скажи, что будет в конце.

— В конце останется тело, — сказал Тэрис. — Очень старое, очень сильное и совершенно пустое. Оно будет ходить по замку, есть, спать и смотреть в окно. И на тебя оно тоже будет смотреть.

Я представила это ровно на секунду и запретила себе представлять дальше.

— Хорошо. Что мы делаем?

— Мы?

— Ты, я и мальчик, который дружит с ящерами. Больше никого нет.

Тэрис засмеялся, коротко и невесело, но по-настоящему. Спрыгнул с парапета внутрь и отряхнул ладони.

— Я три века делаю одно и то же, Вессен. Стою у него за плечом и подаю то, что нужно. Сегодня я подал ему его собственное имя. Считай, что я при деле.

Он ушел, и по тому, как он уходил, я поняла, что чего-то он мне не сказал.

Ночью я узнала, чего именно.

Я не спала. Это не новость, я не спала уже девять ночей, но в ту ночь мне мешали не мысли, а тишина. Я лежала и наконец сообразила, в чем дело.

Огонь в стене не горел.

Он горел всегда: не факел, не очаг, просто огонь в углублении камня, ровный, будто порода раскалена изнутри. Он не гас ни разу, и я так привыкла спать в этом свете, что темнота показалась мне дыркой в полу.

Я встала и потрогала камень. Холодный. Внутри углубления лежала серая пыль, тонкая, как зола от бумаги.

И тогда стена сказала:

— Ариан.

Я не закричала. Хочу, чтобы это было записано и при надобности засвидетельствовано: я не закричала. Просто перестала дышать и очень медленно отняла ладонь от камня.

Голос шел не из угла и не из-за стены. Он шел из самой породы, снизу вверх, ровно, безучастно, будто камень пробовал слово на вес.

И это был мой голос.

Не похожий на мой. Мой. Со всеми моими привычками: с короткой заминкой перед первым звуком и с падением в конце, потому что я никогда не произносила его имя вопросительно. Я произносила его так, будто уже знаю ответ и просто даю ему высказаться первым.

— Ариан, — сказала стена еще раз.

Он предупреждал в первую неделю, ровным лекторским тоном, как объясняют устройство мельницы: оно приходит на голос, на любой, который ему ответит, и своего имени у него нет, поэтому оно берет чужие из памяти горы и пробует на голос.

Я стояла босиком на холодном базальте и очень хорошо понимала, что делаю. Я молчала.

Стена позвала в третий раз, и это снова были мое горло, мое дыхание, моя привычка, и во мне поднялось что-то такое злое, какого я не знала в себе даже у жертвенного столба.

Оно училось звать его моим голосом.

Утром я поднялась на дозорную башню, потому что не могла оставаться в комнате, где разговаривают стены. Небо было мутное, снежное, Хребет внизу лежал в тумане, как в вате.

Тэрис уже стоял там. Он не обернулся, когда я подошла: смотрел вниз, на восточный склон, и лицо у него было такое, какого я у него ни разу не видела. Без единого выражения.

— Что? — спросила я.

Он молча показал подбородком.

Внизу, где осыпь переходила в первые уступы, горели костры. Десятка полтора, россыпью, как горсть углей, брошенная на снег. Между ними двигались темные точки, и было в этом движении что-то домашнее: так ходят по двору, а не по лагерю.

— Деревенские, — сказал Тэрис. — Из Гари и с восточного перевала. Пришли ночью. Гора гудит, Вессен. Вода в колодцах за три дня стала теплой, скот ложится и не встает. Они решили, что Договор рухнул, потому что дань пропала.

— Дань не пропала. Дань стоит рядом с тобой и мерзнет.

— Они этого не знают. — Тэрис наконец повернул голову. — Они знают одно: раз в семь лет к столбу привозят девушку, и пока она там, у них не горят дома.

Что-то внутри у меня начало опускаться очень медленно, как опускается ведро в очень глубокий колодец.

Я посмотрела вниз, туда, где у подножия торчал жертвенный столб: отсюда он казался занозой, тонкой темной черточкой на сером.

У столба стоял человек.

Маленький, в чем-то светлом, и стоял он ровно так, как стоят, когда руки заведены за спину и связаны на другой стороне дерева.

— Тэрис, — сказала я. — Дай трубу.

Он молча вложил мне в ладонь холодную бронзу.

Руки ходили, я долго не могла поймать. Потом поймала.

Девочка была в белом. Разумеется, в белом, в этих вещах люди последовательны. Лет двенадцати, с двумя тощими косицами, и стояла она, вздернув подбородок, точно так, как я когда-то, и точно так же ей это не помогало.

В двух шагах от нее, на осыпи, сидела женщина в буром зимнем платке. Не уходила. Сидела, обхватив себя руками, и смотрела вверх, на гору.

Я узнала ее раньше, чем поняла, что узнала.

Она стояла у обочины пять недель назад, держала дочь за плечи так крепко, что у той задиралось платье, и считала. Семь лет. Через семь лет ее дочери будет девятнадцать.

Семь лет ей не дали.