Огонь и вопросы

Он пришел без предупреждения. Без стука, разумеется: единственная дверь в замке была моя, и та не запиралась. Просто вошел, как входит сквозняк: вдруг, холодно, без спроса.

Я сидела у окна с куском хлеба в руке и книгой на коленях, из здешней библиотеки, где пыль лежала слоями, как геологические эпохи. Читать было неудобно: буквы незнакомые, язык полузабытый, но выбора не было. Либо читать, либо думать. Думать я себе запретила.

Ариан остановился посреди комнаты.

Просто стоял.

В человеческом облике он был почти убедителен, если не смотреть слишком долго. Высокий, темноволосый, с лицом, на котором три века оставили не морщины, а что-то другое. Глубину, что ли. Как у очень старых икон, где святые смотрят так, будто видят тебя насквозь и уже заранее разочарованы.

– Что-то не так? – спросила я, не откладывая книгу. – Или ты просто пришел постоять в моей комнате? Признаю, стены здесь прекрасны. Особенно та трещина в углу, она явно несет глубокий философский смысл.

– Ты боялась?

Я подняла взгляд.

– Что?

– В карете. – Он не двигался с места, голос ровный, как поверхность воды перед тем, как бросить камень. – Когда тебя везли сюда. Ты боялась?

Хлеб я все-таки отложила.

Надо было что-то ответить дерзкое и легкое, что-то, что поставит между нами правильное расстояние. Я уже открыла рот.

– Да, – сказала я.

Сама не поняла, почему вышла правда.

Ариан чуть наклонил голову. Не насмешливо, скорее как охотник, услышавший звук в лесу.

– Как боялась?

– Прости?

– Это разные вещи. – Он прошел вдоль стены, медленно, не ко мне, просто вдоль. Я следила за ним взглядом и злилась, что слежу. – Некоторые боятся смерти. Некоторые боли. Некоторые неизвестности. Как именно боялась ты?

Вопрос был неприличный. Не в том смысле, в каком бывают неприличные вопросы при дворе, в другом. Слишком точный. Слишком внутрь.

– Тебя это зачем-то касается?

– Мне любопытно.

– У меня есть для тебя новость, – сказала я. – Любопытство это не повод.

– Для меня повод, – ответил он без всякого выражения.

Я смотрела на него секунду, потом решила, что правда сегодня почему-то выходит легче лжи.

– Я боялась, что буду плакать. – Голос у меня получился ровный, это хорошо. – Не умирать, это я как-нибудь пережила бы. Но плакать перед жрецами и всеми этими людьми с факелами, которые пришли посмотреть... Вот этого я боялась. Что дам им зрелище.

Тишина.

Ариан остановился у второго окна, спиной ко мне, смотрел на скалы снаружи.

– Ты не плакала, – сказал он наконец.

– Нет.

– Я помню.

Это прозвучало странно. Не как похвала и не как наблюдение, а как что-то, что он сохранил, не зная зачем.

– Ты вообще все помнишь? – спросила я.

Он ответил не сразу.

– Да.

– Совсем все? Каждый день за три века?

– Каждый.

Я попробовала представить и не смогла. У меня девятнадцать лет, и из них связно помнится, дай бог, четыре. Мозг человека милосерден: он выбрасывает лишнее, стирает углы, сглаживает то, обо что можно порезаться. Я посмотрела на Ариана и впервые подумала, что бессмертие, наверное, устроено как чердак, куда нельзя перестать носить вещи.

– Это ужасно, – сказала я честно.

– Это удобно, – ответил он.

– Это ты себе говоришь или мне?

Он не ответил. Что тоже было ответом.

Я поджала ноги на подоконнике и сменила угол атаки.

– Теперь мой вопрос. – Он не возразил, и я приняла это за согласие. – Что ты думал в карете? Ты же летел над ней. Что думал, пока нес меня сюда?

– Я не думал.

– Все думают.

– Нет.

Он обернулся, и я увидела его лицо против света: острые скулы, серые глаза, в которых плавало что-то, похожее на раздражение, но не совсем. Что-то старше раздражения.

– Я чувствовал аномалию, – сказал он.

– Это я аномалия?

– Еще не знаю.

В этом не было комплимента, но что-то в тоне зацепилось за кожу и не отпускало.

– Предыдущие жертвы, – сказала я. Тихо, без острых углов, просто бросила слова в воздух и смотрела, куда упадут. – Что с ними стало?

Долгая пауза.

– Они умерли.

В комнате стало холоднее. Или мне показалось. Базальтовые стены умели делать это, всасывали тепло, как долг.

– От тебя?

Я смотрела прямо на него. Это было важно, смотреть прямо, не отводить взгляд, потому что если отведу, то он это заметит, и станет еще хуже.

Ариан молчал долго. Не уклончиво, по-настоящему долго, как человек, который выбирает не слова, а правду из нескольких правд.

– Не все.

Два слова.

Я разобрала в них: некоторых убил он. Некоторых нет. И он не собирается объяснять ни первое, ни второе.

– Понятно, – сказала я.

– Тебя это пугает?

– Должно?

– По всем разумным меркам да.

Я посмотрела на него, на эти три века за серыми глазами, на руки, которые могли быть крыльями, и поняла, что он серьезен. Не угрожает. Проверяет что-то. Меряет температуру.

– А ты сам что сделал с теми, кого не убил? – спросила я.

Что-то прошло по его лицу, слишком быстро, чтобы назвать.

– Отпустил.

– И?

– И они умерли позже. Своей смертью или чужой, я не следил.

В этом не было жестокости. Вот что странно. Была просто огромная дистанция, как между человеком и муравейником: не злоба, а масштаб.

Мне захотелось сказать что-нибудь острое. Что-нибудь, что оставит царапину. Но я вместо этого сказала:

– Ты не спрашивал их имен.

– Нет.

– Ты спросил мое.

Пауза была другой, не такой, как про жертв. Короче и острее.

– Да, – сказал он.

Ни объяснений. Просто «да».

Я убрала книгу с колен и встала. Не потому что хотела к нему ближе, просто сидеть стало неудобно. Хотела двигаться, чувствовать под ногами пол.

Дошла до двери. Опустилась на корточки у косяка и провела пальцем по бороздам, забитым пылью.

– Кто такая Солейн?

Я не смотрела на него, когда спрашивала. Это была маленькая подлость, и я ею воспользовалась: если человек не готов к вопросу, первое движение он делает раньше, чем успевает решить, какое лицо надеть. Я слушала спиной.

Тишины не было. Не было и вдоха. Ничего не было, вообще ни звука, как будто в комнате разом убавили воздух.

– Где ты видела это имя? – спросил он наконец.

– Здесь. – Я постучала костяшкой по дереву. – Изнутри. У самого пола. Вырезано так, будто человек сидел на полу и не мог встать.

Он подошел. Я услышала шаги и не обернулась, и он опустился рядом, на одно колено, и посмотрел на буквы, которых, я была почти уверена, он не видел ни разу за все эти годы. Дверь ведь была ее. Он не входил в эту комнату, когда она здесь жила. Это я поняла позже, много позже. А тогда просто увидела его руку рядом со своей: длинные пальцы, темные вены под кожей, и как эта рука на секунду остановилась в воздухе над царапинами и не коснулась их.

– Она была здесь до тебя, – сказал он.

– Давно?

– Давно.

– Она была последней? Перед той, что не прожила и недели?

– Нет, – сказал Ариан. – Она была первой.

Он встал раньше, чем я успела спросить, первой в чем.

Я тоже поднялась и отряхнула ладони от пыли, и сделала вид, что мне все равно, и он сделал вид, что поверил, и мы оба остались стоять посреди комнаты, как два человека, которые случайно наступили на что-то живое в темноте.

– Зачем ты пришел? – спросила я. – По-настоящему. Не «любопытно», это я уже слышала.

Ариан смотрел на меня несколько секунд. Прямо, без обиняков, так, как здесь, кажется, вообще все происходило. Без придворных реверансов, без дипломатического тумана.

– На тебе что-то есть, – сказал он наконец. – Я чувствую это с первой ночи. Как запах перед грозой. Что-то чужое.

Мое сердце сделало пропуск.

Я не знала, что он имеет в виду. Я не знала ни о каком запахе, ни о чем чужом. Я была обычной дочерью барона в чужом замке из черного камня.

– Может, это просто я такая, – сказала я. – Специфическая.

– Возможно.

Но он смотрел иначе. Не на меня, сквозь меня, будто пытался разглядеть что-то за слоем кожи и насмешки. Это было неприятно. Это было, я не хотела признавать, немного похоже на то, как смотрит человек, которому ты важна. Не как объект. Как загадка, которую он намерен разгадать.

Я предпочла бы объект.

С объектами проще.

– Тебе не страшно? – спросила я вдруг. – Три века в этих горах. Одному. С периодическими жертвами, которые умирают.

– Мне не бывает страшно.

– Это звучит как ложь.

Что-то в нем дрогнуло, почти незаметно, как рябь на глубокой воде.

– Мне бывает неудобно, – сказал он после паузы. – Иногда. Это близко.

Это была уступка. Маленькая, почти невидимая, но я умела считать маленькие уступки. Барон учил меня не уступкам, а тому, как их замечать в других. Спасибо, отец. Хоть чему-то научил.

Мысль об отце укусила. Я ее задавила.

– Когда тебе неудобно? – спросила я.

– Когда что-то не вписывается в то, что я понимаю.

Он смотрел на меня так, что было совершенно ясно: сейчас он говорит обо мне.

Комната вдруг стала меньше. Или воздух в ней переместился, стал ближе к нам обоим, меньше пространства между словами.

– Ты умеешь читать страхи, – сказала я. – Тэрис упомянул. Драконья кровь: власть над памятью, над страхами.

– Тэрис много говорит.

– Значит, правда. Ты читал мой страх?

– Нет.

– Почему?

Долгое молчание. Огонь в очаге (в комнате был очаг, маленький, с синеватым пламенем) качнулся без сквозняка.

– Ты сама рассказала, – сказал Ариан. – Не захотелось после этого.

Я не знала, что с этим делать.

Он направился к двери. Вот так, без предупреждения, как пришел. Разговор оборвался не потому что закончился, а потому что он решил, что хватит.

– Постой, – сказала я.

Он остановился на пороге. Не обернулся.

– Ты еще придешь?

Пауза.

– Вероятно.

И уже в дверях, уже почти растворившись в каменном коридоре, бросил через плечо, не глядя:

– Ты не боишься меня так, как должна. – Голос ровный, холодный, без интонации, именно поэтому слова прожгли насквозь. – Это или глупость. Или ты знаешь что-то, чего не знаю я.

Шаги затихли.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на очаг с синеватым пламенем. Оно не гасло даже без дров. Горело само по себе, как будто замок дышал этим огнем, как мы дышим воздухом.

Что-то чужое, сказал он.

Я провела рукой по предплечью. Кожа как кожа. Ничего.

Но пальцы почему-то не согрелись.

Я вышла в коридор, потому что оставаться наедине с этой мыслью было невыносимо, и пошла куда глаза глядят, а глаза глядели в западное крыло, где Тэрис держал снаряжение. Там пахло кожей и маслом. Там на стене висели крюки, связки ремней, что-то похожее на сбрую, только слишком длинную для лошади.

И там, на деревянном столбе у стены, висело кольцо с ключами. Штук восемь, разной формы.

Один висел чуть отдельно. Бронзовый, сложный, с гравировкой в виде крыла.

Я стояла и смотрела на него так долго, что успела соврать себе три раза подряд, будто просто отдыхаю.