Огонь и вопросы

Он пришёл без предупреждения. Без стука — двери в замке вообще не запирались, я успела убедиться в этом за три дня. Просто вошёл, как входит сквозняк: вдруг, холодно, без спроса.

Я сидела у окна с куском хлеба в руке и книгой на коленях — из здешней библиотеки, где пыль лежала слоями, как геологические эпохи. Читать было неудобно: буквы незнакомые, язык полузабытый, но выбора не было. Либо читать, либо думать. Думать я себе запретила.

Ариан остановился посреди комнаты.

Просто стоял.

В человеческом облике он был почти убедителен — если не смотреть слишком долго. Высокий, темноволосый, с лицом, на котором три века оставили не морщины, а что-то другое. Глубину, что ли. Как у очень старых икон, где святые смотрят так, будто видят тебя насквозь и уже заранее разочарованы.

— Что-то не так? — спросила я, не откладывая книгу. — Или ты просто пришёл постоять в моей комнате? Признаю, стены здесь прекрасны. Особенно та трещина в углу — она явно несёт глубокий философский смысл.

— Ты боялась?

Я подняла взгляд.

— Что?

— В карете. — Он не двигался с места, голос ровный, как поверхность воды перед тем, как бросить камень. — Когда тебя везли сюда. Ты боялась?

Хлеб я всё-таки отложила.

Надо было что-то ответить дерзкое и лёгкое — что-то, что поставит между нами правильное расстояние. Я уже открыла рот.

— Да, — сказала я.

Сама не поняла, почему вышла правда.

Ариан чуть наклонил голову. Не насмешливо — скорее как охотник, услышавший звук в лесу.

— Как боялась?

— Прости?

— Это разные вещи. — Он прошёл вдоль стены — медленно, не ко мне, просто вдоль. Я следила за ним взглядом и злилась, что слежу. — Некоторые боятся смерти. Некоторые — боли. Некоторые — неизвестности. Как именно боялась ты?

Вопрос был неприличный. Не в том смысле, в каком бывают неприличные вопросы при дворе, — в другом. Слишком точный. Слишком внутрь.

— Тебя это зачем-то касается?

— Мне любопытно.

— У меня есть для тебя новость, — сказала я. — Любопытство — это не повод.

— Для меня — повод, — ответил он без всякого выражения.

Я смотрела на него секунду, потом решила, что правда сегодня почему-то выходит легче лжи.

— Я боялась, что буду плакать. — Голос у меня получился ровный, это хорошо. — Не умирать — это я как-нибудь пережила бы. Но плакать перед жрецами и всеми этими людьми с факелами, которые пришли посмотреть... Вот этого я боялась. Что дам им зрелище.

Тишина.

Ариан остановился у второго окна, спиной ко мне, смотрел на скалы снаружи.

— Ты не плакала, — сказал он наконец.

— Нет.

— Я помню.

Это прозвучало странно. Не как похвала и не как наблюдение — как что-то, что он сохранил, не зная зачем.

Я поджала ноги на подоконнике и сменила угол атаки.

— Теперь мой вопрос. — Он не возразил, и я приняла это за согласие. — Что ты думал в карете? Ты же летел над ней. Что думал, пока нёс меня сюда?

— Я не думал.

— Все думают.

— Нет.

Он обернулся, и я увидела его лицо против света — острые скулы, тёмные глаза, в которых плавало что-то, похожее на раздражение, но не совсем. Что-то старше раздражения.

— Я чувствовал аномалию, — сказал он.

— Это я аномалия?

— Ещё не знаю.

В этом не было комплимента, но что-то в тоне зацепилось за кожу и не отпускало.

— Предыдущие жертвы, — сказала я. Тихо, без острых углов — просто бросила слова в воздух и смотрела, куда упадут. — Что с ними стало?

Долгая пауза.

— Они умерли.

В комнате стало холоднее. Или мне показалось. Базальтовые стены умели делать это — всасывали тепло, как долг.

— От тебя?

Я смотрела прямо на него. Это было важно — смотреть прямо, не отводить взгляд, потому что если отведу, то он это заметит, и станет ещё хуже.

Ариан молчал долго. Не уклончиво — по-настоящему долго, как человек, который выбирает не слова, а правду из нескольких правд.

— Не все.

Два слова.

Я разобрала в них: некоторых убил он. Некоторых — нет. И он не собирается объяснять ни первое, ни второе.

— Понятно, — сказала я.

— Тебя это пугает?

— Должно?

— По всем разумным меркам — да.

Я посмотрела на него, на эти три века за тёмными глазами, на руки, которые могли быть крыльями, — и поняла, что он серьёзно. Не угрожает. Проверяет что-то. Меряет температуру.

— А ты сам что сделал с теми, кого не убил? — спросила я.

Что-то прошло по его лицу — слишком быстро, чтобы назвать.

— Отпустил.

— И?

— И они умерли позже. Своей смертью или чужой — я не следил.

В этом не было жестокости. Вот что странно. Была просто огромная дистанция — как между человеком и муравейником: не злоба, а масштаб.

Мне захотелось сказать что-нибудь острое. Что-нибудь, что оставит царапину. Но я вместо этого сказала:

— Ты не спрашивал их имён.

— Нет.

— Ты спросил моё.

Пауза была другой — не такой, как про жертв. Короче и острее.

— Да, — сказал он.

Ни объяснений. Просто «да».

Я убрала книгу с колен и встала. Не потому что хотела к нему ближе — просто сидеть стало неудобно. Хотела двигаться, чувствовать под ногами пол.

— Зачем ты пришёл? — спросила я. — По-настоящему. Не «любопытно» — это я уже слышала.

Ариан смотрел на меня несколько секунд. Прямо, без обиняков — так, как здесь, кажется, вообще всё происходило. Без придворных реверансов, без дипломатического тумана.

— На тебе что-то есть, — сказал он наконец. — Я чувствую это с первой ночи. Как запах перед грозой. Что-то чужое.

Моё сердце сделало пропуск.

Я не знала, что он имеет в виду. Я не знала ни о каком запахе, ни о чём чужом. Я была обычной дочерью барона в чужом замке из чёрного камня.

— Может, это просто я такая, — сказала я. — Специфическая.

— Возможно.

Но он смотрел иначе. Не на меня — сквозь меня, будто пытался разглядеть что-то за слоем кожи и насмешки. Это было неприятно. Это было — я не хотела признавать — немного похоже на то, как смотрит человек, которому ты важна. Не как объект. Как загадка, которую он намерен разгадать.

Я предпочла бы объект.

С объектами проще.

— Тебе не страшно? — спросила я вдруг. — Три века в этих горах. Одному. С периодическими жертвами, которые умирают.

— Мне не бывает страшно.

— Это звучит как ложь.

Что-то в нём дрогнуло — почти незаметно, как рябь на глубокой воде.

— Мне бывает неудобно, — сказал он после паузы. — Иногда. Это близко.

Это была уступка. Маленькая, почти невидимая — но я умела считать маленькие уступки. Барон учил меня не уступкам, а тому, как их замечать в других. Спасибо, отец. Хоть чему-то научил.

Мысль об отце укусила. Я её задавила.

— Когда тебе неудобно? — спросила я.

— Когда что-то не вписывается в то, что я понимаю.

Он смотрел на меня так, что было совершенно ясно: сейчас он говорит обо мне.

Комната вдруг стала меньше. Или воздух в ней переместился — стал ближе к нам обоим, меньше пространства между словами.

— Ты умеешь читать страхи, — сказала я. — Тэрис упомянул. Драконья кровь — власть над памятью, над страхами.

— Тэрис много говорит.

— Значит, правда. Ты читал мой страх?

— Нет.

— Почему?

Долгое молчание. Огонь в очаге — в комнате был очаг, маленький, с синеватым пламенем — качнулся без сквозняка.

— Ты сама рассказала, — сказал Ариан. — Не захотелось после этого.

Я не знала, что с этим делать.

Он направился к двери. Вот так — без предупреждения, как пришёл. Разговор оборвался не потому что закончился, а потому что он решил, что хватит.

— Постой, — сказала я.

Он остановился на пороге. Не обернулся.

— Ты ещё придёшь?

Пауза.

— Вероятно.

И уже в дверях — уже почти растворившись в каменном коридоре — бросил через плечо, не глядя:

— Ты не боишься меня так, как должна. — Голос ровный, холодный, без интонации — именно поэтому слова прожгли насквозь. — Это или глупость. Или ты знаешь что-то, чего не знаю я.

Шаги затихли.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на очаг с синеватым пламенем. Оно не гасло даже без дров. Горело само по себе — как будто замок дышал этим огнём, как мы дышим воздухом.

Что-то чужое, — сказал он.

Я провела рукой по предплечью. Кожа как кожа. Ничего.

Но пальцы почему-то не согрелись.