Мостовик. Сибирь, 1894

— Живой, гляди-ка! Живой, дышит! Тяни, Митяй, тяни, не спи!

Кирилла Боброва выволокли на бревна плота за шиворот, как мокрого кота, и он первым делом выплюнул половину Оби. Над ним качалось небо, чистое, июльское, и две бородатые физиономии.

— Ты откель взялся, барин? — спросила физиономия постарше, с рыжей бородой лопатой. — С парохода сверзился?

Кирилл сел, откашлялся и посмотрел на берег. Посмотрел еще раз.

Берега не было. То есть берег был, песчаный, высокий, с кустами тальника, но на нем не стояло ничего из того, что должно было стоять. Ни коммунального моста, ни метромоста, ни синей громады новостроек на левом берегу. Вместо них на песке торчали дощатые бараки, штабеля шпал, дымили костры, и вдоль всего этого, шагах в двухстах, из реки поднимались два темных каменных столба, облепленных лесами, как новогодние елки мишурой.

Быки. Опоры. Кирилл знал их форму лучше, чем лицо бывшей жены. Он полгода ходил вокруг этих быков в две тысячи четырнадцатом, когда старый железнодорожный мост разбирали и один пролет оставили на берегу памятником. Полчаса назад он стоял у этого памятного пролета с термосом и слушал, как экскурсовод врет школьникам про Гарина-Михайловского.