Мою душу вселили в меч, а хозяин меча — трус

Умер я бездарно.

Двадцать лет я учил людей падать. Двадцать лет повторял одно и то же, как молитву: подбородок к груди, рука в сторону, выдох на касании, локоть не выставлять, а затылок не подставлять вообще никогда, ни при каких обстоятельствах, даже если очень хочется. Утром четырнадцатого февраля я вышел из зала, поставил ногу на наледь у крыльца, и все двадцать лет вылетели у меня из головы быстрее, чем нога вылетела из-под меня.

Я подставил затылок.

Дальше не было ни света в конце тоннеля, ни строгого мужика с книгой. Дальше не было вообще ничего, а потом появилось узкое.

Не темно. Темно бывает, когда есть глаза и они ничего не видят. Глаз не было. Было узкое, длинное, холодное, и я лежал в нем весь, от острого кончика до тупой тяжести на другом краю, и это узкое было мной. Я ощупал себя изнутри, если так вообще можно сказать про существо без пальцев. Полоса. Две плоскости, сходящиеся в ребро. Ребро острое, я знал это так же точно, как когда-то знал языком собственные зубы. С одного края полоса уходила в дерево, обмотанное шершавым ремешком, а за деревом сидела тяжелая шишка, холоднее всего прочего, и в нее была вдавлена витая проволока и что-то гладкое, вроде камня.