# Мою душу вселили в меч, а хозяин меча — трус (фрагмент)

Максим Городецкий

Игорь умер и очнулся сознанием в клинке древнего меча — говорящем, ощущающем боль владельца и совершенно не способном повлиять на выбор, кроме как ворчать. Хозяин клинка — юноша, которого боятся все местные забияки, потому что боится он сам, причём заметно и часто. Спасать положение придётся голосом из рукояти, потому что рук у меча, как назло, нет.

# Мою душу вселили в меч, а хозяин меча — трус. Максим Городецкий

## Мою душу вселили в меч, а хозяин меча — трус

Игорь умер как умирают нелепо и без пафоса — поскользнулся на льду, ударился затылком, и вместо того, чтобы просто кончиться, очнулся сознанием внутри узкого металлического пространства, которое довольно быстро идентифицировал как клинок. Не метафорически — буквально: он был мечом, древним, судя по инкрустации на рукояти, говорящим, ощущающим чужую боль через контакт с ладонью хозяина, но абсолютно неспособным повлиять на что-либо, кроме собственного голоса, — рук, что характерно, у меча не бывает даже в самых удобных легендах.

Хозяином клинка оказался юноша по имени Тимош, лет семнадцати, из тех, кого в любой компании подростков быстро назначают мишенью, не по причине слабости тела — Тимош был жилист и вовсе не хил, — а по причине страха, который читался у него на лице раньше, чем успевал завязаться разговор. Он боялся всего: чужих взглядов, громких голосов, собственной тени в сумерках, и местные забияки, чувствуя это издалека, слетались на него, как мухи на приоткрытую банку варенья.

Игорь, при жизни двадцать лет отработавший инструктором рукопашного боя, наблюдал это со стороны меча первые дни с чистым раздражением — руки чесались, в буквальном смысле, показать пацану пару приёмов, но рук не имелось, только голос, звучащий, судя по реакции Тимоша, прямо у него в голове, и тот, к счастью, оказался не настолько напуган, чтобы не расслышать говорящий клинок сквозь собственную панику.

Первую неделю Игорь пробовал банальное: подсказывал стойку, кричал команды в разгар стычки, требовал не опускать взгляд. Тимош от каждой попытки только сжимался сильнее, будто голос из клинка был ещё одним взрослым, требующим от него того, чего он не может дать, и однажды в сердцах чуть не забросил меч в колодец — остановился только потому, что рука, уже занесённая для броска, вдруг наткнулась на голос, произнёсший вместо привычной команды простое «не надо, я же просто пытаюсь помочь», сказанное настолько устало и по-человечески, что Тимош впервые за неделю остановился и правда прислушался.

Ошибка Игоря, как он понял позже, была той же самой, что он допускал с молодыми новобранцами по молодости: требовать результата раньше, чем разобраться в причине. Не работало — страх Тимоша был не техническим, а глубже, застарелым: как выяснилось из обрывочных разговоров парня самим с собой по вечерам, три года назад на его глазах убили отца, местного стражника, а Тимош, тогда четырнадцатилетний, замер и не смог даже позвать на помощь — и с тех пор носил этот момент внутри как клеймо, уверенный, что трусость у него в крови и уже ничего не исправить.

Игорь, лишённый рук, вынужден был работать единственным доступным инструментом — голосом, и переключился с команд на разговоры. Не нотации про храбрость — она в такой форме отскакивала от Тимоша, как от стены, — а конкретные разборы: что именно случилось в тот день с отцом, что реально мог сделать четырнадцатилетний подросток против взрослых вооружённых людей, и почему застывший на месте ребёнок — это не трусость, а обычная физиология испуга, знакомая любому солдату на первом бою, а вовсе не приговор на всю жизнь.

Развязка настала, когда местная банда — та самая компания забияк, годами травившая Тимоша, — решила зайти дальше привычных издевательств и подкараулила его на пустыре за городом, вчетвером, с явным намерением не просто попугать, а проучить всерьёз, до крови. Тимош, увидев четверых против себя одного, привычно замер — те самые три года назад, тот же паралич, то же ощущение, что тело перестаёт слушаться.

Игорь не мог взять управление его руками — не умел этого физически, меч оставался мечом, — но мог кричать, и закричал так, как кричал новобранцам на плацу двадцать лет: не «соберись», а по одному конкретному действию за раз, разбивая непреодолимую панику на серию маленьких, выполнимых шагов. «Правая нога назад. Клинок вверх. Смотри на ближнего, не на всех сразу. Шаг». Голос из клинка, звучащий прямо в голове среди паники, оказался неожиданно похож на то самое действие извне, способное разбить паралич, — не команда чужой воли, а опора, за которую можно ухватиться, пока собственная не вернулась.

Тимош выстоял — не героически, неуклюже, местами откровенно неумело, но выстоял, отбился, и, что важнее, ни разу за всю драку не застыл снова. Банда отступила, впервые не рассчитав на лёгкую добычу. После, сидя на пустыре с разбитой губой и трясущимися от отходящего адреналина руками, Тимош впервые вслух сказал мечу спасибо не за конкретную помощь, а за то, что тот, оказывается, всё это время говорил с ним не как с трусом, а как с человеком, которому просто нужно было чуть больше времени, чем остальным.

Игорь, всё ещё запертый в клинке без малейшей надежды на возвращение собственного тела, обнаружил в этом факте странное, но настоящее удовлетворение: рук у него как не было, так и нет, зато голос, кажется, оказался инструментом ничуть не хуже.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru