Глава 3. Пять ударов сердца

Утром я не сказал ни слова про имя.

Это было тяжелее, чем кажется. Я всю ночь пролежал на лавке с этим именем, которого не знал, и оно шевелилось у меня внутри, как заноза. Человек в такой ситуации хотя бы ходит из угла в угол. Я мог только лежать и ржаветь.

Тимош встал, оделся и минут пять топтался у двери. Ждал.

— Ну? — сказал он наконец.

— Что «ну»?

— Спрашивай.

— Не буду.

Он подошел, взял меня с лавки, и я почувствовал под большим пальцем его пульс: сто десять, ровно как перед площадью.

— Почему?

— Потому что ты мне сказал то, чего три года не говорил никому. Если я сейчас начну тянуть из тебя остальное, ты завтра пожалеешь, что вообще открыл рот, и больше не откроешь. Я не хочу с тобой так.

Пульс пошел вниз. Девяносто. Восемьдесят пять.

— И за баню сегодня не пойдем, — добавил я.

— Чего?

— Того. Я девять дней ставил тебе ноги. Ноги у тебя теперь стоят лучше, чем у половины моих учеников. На площади это не помогло ни на грош. Значит, я лечил не то место.

Он сел на лавку, положил меня на колени и сказал с настоящим подростковым подозрением:

— Ты чего не орешь-то?

— Наорался вчера. Хватит.

День мы просидели во дворе.

Он взял горсть речного песка и старую холстину и начал сдирать с меня ржавчину, потому что руки у него требовали занятия, а голова требовала, чтобы руки чем-то занимались. Скажу честно: это было лучшее, что случилось со мной с момента смерти. Не знаю, как объяснить. Представьте, что вам девять дней чесалось между лопаток, и вдруг пришел человек с мочалкой. Я замолчал минут на десять просто от удовольствия и потом еще думал, не стыдно ли мертвому инструктору так тащиться от песка.

— Тимош.

— Мгм.

— Расскажи мне тот вечер еще раз.

Песок остановился.

— Я вчера рассказал.

— Ты вчера рассказал про себя. Мне нужно про них. Сколько, где стояли, чем были, как двигались. Я двадцать лет разбирал чужие драки по кускам, это моя работа. Я не про твою душу спрашиваю, я спрашиваю про расстановку.

Он думал долго. Потом песок пошел снова, и он заговорил.

Кожевни стояли у самой воды. Задний двор длинный, шагов сорок, с одной стороны сушилки на кольях, с другой поленница и глухая стена сарая. Отец вышел от кожевен, в кожаной куртке со стражными нашивками, при ноже на поясе и с дубинкой, потому что мечи стража таскала только по большим дням.

Их было трое. Двое встали на дороге, третий вышел из-за сушилок сбоку, уже потом.

— Погоди, — сказал я. — Третий вышел потом? Не сразу?

— Не сразу. Он сзади был.

— Дальше.

Отец сначала говорил с ними спокойно. Тимош даже слов не разобрал, слышал только тон, обычный тон, каким говорят с людьми, которых знаешь. Потом отец сделал полшага назад правой и переложил дубинку из левой в правую.

— Вот тут, — сказал я. — Вот в эту секунду он понял. Не раньше. Раньше он думал, что разговаривает.

Дальше все было быстро. Тот, что сбоку, оказался с ножом. Отец успел ударить одного дубинкой, того сбило, он поднялся. Потом отца прижали к поленнице, к той самой, и потом все кончилось.

— Сколько это шло? — спросил я.

— Не знаю.

— Не «не знаю». Ты помнишь этот вечер лучше, чем помнишь вчера. Считай ударами сердца. Не секундами, у тебя тогда часов не было, а сердце было. От того момента, как он переложил дубинку, до того, как все стихло.

Песок перестал шуршать совсем.

— Мало, — сказал Тимош. — Как... как если добежать от нашего плетня до колодца. Вот столько.

— Отлично. Это тридцать ударов, может, сорок. Теперь второй вопрос. От поленницы до дома старосты сколько?

— Двадцать шагов.

— Хорошо. Считаем вслух, и считаем честно, я тебе врать не собираюсь, я тебе за девять дней уже наврал достаточно. Ты кричишь. Человек в доме слышит крик. Крик надо еще опознать: у реки вечером орут пьяные, орут бабы на детей, орет скотина. Пока человек решает, что это не пьяные, проходит ударов пять. Пока он встает от стола, еще пять. Пока идет к двери и открывает засов, потому что вечер и засов задвинут, еще десять. Пока проходит двадцать шагов в темноте, не зная куда, еще двадцать. Сколько вышло?

— Сорок.

— Сорок. А все кончилось за тридцать. Тимош, послушай меня очень внимательно. Даже если бы ты закричал в ту секунду, когда отец переложил дубинку, человек от старосты добежал бы уже к готовому.

— Я мог раньше.

— Мог. Об этом отдельно, и это самое важное, что я тебе сегодня скажу. Сначала закончим с остальным. Ты мог броситься к нему?

— Мог.

— Сколько в тебе было в четырнадцать? Не ври.

— Ну... как сейчас, только меньше.

— Пудов пять с небольшим. Против троих взрослых, из которых один точно с ножом. Тимош, я двадцать лет ставил людей друг против друга и умею считать такие вещи как таблицу умножения. Ты бы прошел два шага. Ты бы получил в затылок первым, что подвернулось, и лег бы в трех шагах от отца, и наутро твоя мать хоронила бы двоих, а не одного. Это не трусость и не храбрость, это арифметика. Пять пудов не воюют с пятнадцатью.

— Он же один был против троих.

— Он был взрослый мужик при оружии и на службе. И он проиграл. За тридцать ударов сердца. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты требуешь от четырнадцатилетнего мальчишки того, чего не смог сделать здоровый вооруженный стражник.

Он молчал.

— Побежать за помощью?

— Тоже поздно, — сказал он глухо.

— Тоже поздно. Теперь главное.

Я собрался. Тут надо было очень точно, потому что человеку три года подряд объясняли, что он трус, и еще потому, что я не собирался его утешать. Утешение отскакивает. Утешение он бы услышал как «ну ладно, ну бывает» и запомнил бы только «ну ладно».

— Ты сказал, что мог закричать раньше. Ты прав. Окно было. Оно было очень короткое, ударов пять, между тем, как третий вышел из-за сушилок, и тем, как отец переложил дубинку. Пять ударов. И ты его не использовал. Теперь я объясню тебе, почему, и это будет правда, а не поглаживание по голове.

— Ну.

— Потому что в те пять ударов ничего еще не происходило. Твой отец стоял и спокойно разговаривал с людьми, которых, судя по голосу, знал. Тимош, ни один человек на земле не орет благим матом, когда его отец спокойно разговаривает со знакомыми. Ты не струсил в те пять ударов. Ты просто не знал, что это те самые пять ударов. Этого не знал даже он, а он был стражник и старше тебя на двадцать пять лет.

Песок упал в снег. Я это услышал.

— А потом? — сказал Тимош, и голос у него был чужой, сдавленный. — Потом-то я знал. Потом я стоял.

— Вот про «потом» слушай особенно.

Я рассказал ему то, что рассказывал каждой новой группе, обычно на четвертом занятии, когда люди уже не стеснялись задавать глупые вопросы.

У человека на опасность есть три ответа. Ударить, убежать и замереть. Первые два все знают и все ими гордятся. Третий не любит никто, потому что он некрасивый, но он самый старый из трех, он старше людей вообще. Мышь под ястребом не дерется и не бежит. Мышь становится камнем, и очень часто это ее спасает.

— Когда человек замирает, — сказал я, — у него не происходит ничего постыдного. У него сужается зрение до дырки. Уходит слух, ты как будто под водой. Руки становятся ватными и мокрыми, и это не образ, это буквально: кровь уходит с кожи внутрь, чтоб меньше вытекло, если порежут. И самое поганое: голова в это время работает. Она все видит и все понимает, и она орет команды телу, а тело их не получает. Провод перерезан. Ты внутри себя кричишь, а снаружи стоишь.

— Ты откуда знаешь? — спросил он. — Ты же... ты учил. Тебя-то не било.

— Меня било, — сказал я. — Мне было девятнадцать. Первый серьезный турнир, зал на четыреста человек. Я вышел на ковер и не смог поднять руки. Не «испугался и опустил», а не смог. Стоял, как ты на площади, и меня возили по этому ковру две минуты, и я даже не защищался. Потом я в раздевалке час не мог развязать шнурок на ботинке, пальцы не гнулись.

— И чего?

— И ничего. Через год я взял этот турнир. Тимош, я за двадцать лет видел, наверное, полсотни таких застываний, и это всегда были не самые слабые люди. Часто наоборот. У меня в зале мужик стоял, тридцать два года, кузнец, руки как у тебя нога. Первый спарринг, встал и стоит, ни рукой, ни ногой, и по щекам течет. Он потом восемь лет ходил, стал лучшим, кого я выпустил.

— Так а делать-то что?

— Вот. Вот правильный вопрос. Первый правильный вопрос, который ты мне задал.

Я объяснил ему главное, ради чего весь разговор и затевался.

Замирание не разбивается смыслом. Ему бесполезно говорить «соберись», «не бойся», «ты же можешь». Слова со смыслом идут по тому самому перерезанному проводу и до тела не доходят. Зато замирание отлично разбивается одним мелким конкретным движением, у которого нет никакой цены. Не «дерись». Не «беги». А, например, «сожми и разожми левый кулак». Тело такое выполняет, потому что это дешево и не страшно, а как только выполнило одно, провод чинится, и дальше человек уже в состоянии выполнить второе.

— Мне это показал старшина в армии, — сказал я. — У него была присказка: горит дом, тушить нечем, а надо. Он говорил: не смотри на дом, бери ведро. Одно ведро. Про дом подумаешь потом.

— Ведро, — повторил Тимош.

— Ведро. И еще одно. Когда человек стоит камнем, ему нужен голос снаружи. Не свой. Свой в этот момент врет и паникует вместе с ним. Нужен чужой, спокойный, который скажет одно короткое дело за раз. Именно поэтому на плацу кричат, и не потому, что сержанты злые.

Я помолчал секунду и добавил то, что понял только сейчас, на десятый день своей железной жизни:

— И вот тут, Тимош, выясняется забавное. У меня нет рук. Я не могу ни ударить за тебя, ни оттащить тебя, ни даже дать тебе подзатыльник, о чем я иногда мечтаю. У меня есть ровно одна штука. Голос снаружи, который звучит у тебя в голове. То есть я, оказывается, ровно тот инструмент, который тебе нужен. Единственный, который у меня остался, и единственный, который работает.

Он поднял меня и повертел, будто хотел посмотреть в лицо. Лица у меня не было. Я почувствовал только, как солнце греет одну плоскость сильнее другой.

— Договоримся, — сказал я. — У нас с тобой будет одна фраза. Одна. Когда я ее скажу, ты не думаешь, не решаешь и не оцениваешь. Ты выполняешь ее и все.

— Какая?

— «Правая нога назад».

— Почему эта?

— Потому что она дешевая. Она ничего не стоит, ею нельзя ни ударить, ни проиграть. И потому что ее сделал твой отец за секунду до того, как понял. Это единственное, что он в тот вечер успел сделать правильно, и я хочу, чтоб оно осталось в семье.

Он ничего не ответил.

Он сидел с песком в горсти еще долго, и я не мешал. Плечи у него дергались коротко и мелко, а потом перестали, и он вытер лицо тыльной стороной запястья и снова взялся драить мой левый бок.

Ржавых пятен у меня, как выяснилось, было не девять, а одиннадцать.

Под вечер стукнула калитка.

— Ждана дома?

Голос был низкий, тяжелый, с одышкой. Я его не знал.

— Нету, дядя Хмур, — сказал Тимош. — К ночи будет.

Хмур зашел во двор, и я почувствовал через землю его шаги: тяжелые, и правая нога грузнее левой заметно, так ходят с больным коленом. Он постоял. Пахнуло чем-то кислым.

— Ты чего с железкой сидишь?

— Так. Чищу.

— Чисти, — сказал Хмур. — Радим ее любил. Дурак был, что при себе не носил. Ходил бы с ней в тот вечер, может, и сейчас с нами сидел.

Он помолчал и добавил, вроде бы просто так, без всякого нажима:

— Хотя куда там. Он же не с дежурства шел. Он в тот день на дежурстве вообще не стоял.

И вот тут я почувствовал руку Тимоша.

Хват не поплыл, как на площади. Наоборот. Пальцы сжались медленно и сильно, и ладонь под ними стала холодной, а пульс я перестал различать вовсе.

— Ага, — сказал Тимош ровным голосом. — Я передам, что вы заходили.

Калитка стукнула.

Я лежал у него в руках и думал только об одном: я не вижу лиц. Я не увижу лица никогда. Я не знаю, было ли это его лицо или чужое, и от кого именно у мальчишки только что застыла кровь в пальцах, от слов или от голоса, который эти слова сказал.