У меня опять завис покойник

На тридцать второй минуте сведения у Гены зачесался нос.

Я поняла это раньше, чем он поднял руку. Телефон поехал вниз, в кадр вплыл край брезентовой куртки, потом мокрая глина, потом кусок серого неба. Ольховское кладбище качнулось, как палуба.

– Гена. Телефон.

– Ага. Извиняюсь.

Кадр вернулся. Ефим Ильич Пасечник сидел ровно там, где его положили в пятницу, и сидел он плохо. Голова клонилась к левому плечу, руки лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, которому вот-вот должны что-то дать. Пиджак на нем был хороший, темно-синий. Дочь выбирала, я слышала, как она про этот пиджак говорила по телефону еще на сговоре.

Я сидела на полу своей съемной комнаты в двухстах километрах оттуда и держала его.

Держу это не фигура речи. Контур у меня простой и дешевый: доска сорок на сорок, восемь гвоздей по кругу, медная проволока в один виток, ноутбук в середине, мои ладони по краям доски. Гвозди в доске, а не в полу, потому что Раиса Юрьевна, у которой я снимаю комнату, отдельным пунктом в расписке запретила портить покрытие. Пока ладони лежат на доске и пока по проволоке идет мой голос, между мной и Ефимом Ильичом есть канал. Сорок минут. Не меньше, потому что раньше сорока человек не собирается. Не больше, потому что после сорока собираю уже не я.