Мокрый человек на площадке

Первое, что я сделала, это постелила в прихожей газету.

Не потому что я хладнокровная. Просто в голове было пусто, а руки помнили, что с мокрого течет, а Раиса Юрьевна берет за испорченный ламинат по прайсу, который сама и придумала.

– Заходите, – сказала я. – Только вот сюда, на газету.

Ефим Ильич шагнул через порог и встал точно на газету, край в край, как будто всю жизнь этому учился. С пиджака закапало. Он стоял и смотрел на меня спокойно и внимательно, и от этого спокойствия у меня начали дрожать колени.

– Садитесь, – сказала я и показала на табуретку.

Он сел. Сразу, без паузы. Они всегда так: если сказать словами, делают, если не сказать, стоят. Наказа у него не было, а значит, любое мое слово ложилось на пустое место и становилось законом. Я вдруг очень ясно поняла, что теперь надо следить за каждой фразой, и от этого фразы сразу кончились.

– Вы меня узнаете?

– Вы сказали подождать, – ответил он.

– Да. А кроме этого?

Он подумал. Думают они долго, это видно по тому, как двигаются пальцы.

– Погода, – сказал он наконец. – Я проверяю погоду.

И встал, и пошел на кухню, к окну. Прямо на окно, потому что балкона у меня нет, а он про это не знал. Я успела перехватить его за рукав и развернуть. Рукав был холодный и тяжелый от воды.

– Сюда, – сказала я и открыла форточку. – Вот. Проверяйте здесь.

Он встал у форточки и стал проверять погоду. Погоды за форточкой было много. В нее валил дождь, на подоконник натекла лужа, а я стояла посреди своей кухни в четыре шага длиной и думала, что вот прямо сейчас, в эту секунду, я самый плохой мастер в Северо-Западном округе.

Потом я решила, что попробую сама.

Досведение вручную делают на месте. Это первое, что учат, и оно записано во всех бумагах: канал открывается от земли, в которой человек лежал, и ни от чего другого. Но я все равно принесла доску, положила ее на пол кухни, села, положила ладони по краям и попросила его встать в круг.

Он встал.

– Ефим Ильич Пасечник, – сказала я. – Я вас держу.

Проволока под ладонями осталась холодной.

Я говорила еще минуту, потом еще две. Я назвала его нефтебазу, его школу, его Любу, его Родиона, его мотоцикл и его бокс девятнадцать. Ничего. Пустая медь, пустая доска, пустая кухня и мокрый человек в середине, который терпеливо ждал, потому что ему велели ждать.

На третьей минуте у меня пошла кровь носом, и я убрала руки.

Правило есть правило. Правила в нашем деле дешевые на вид и дорогие на ощупь.

– Извините, – сказала я ему.

Он не ответил. Извинения им не адресуешь, извинения нужны только тому, кто их произносит.

Снизу постучали по батарее. Потом позвонили в дверь.

Тамара Петровна с шестого этажа стояла на площадке в халате и с лицом человека, который наконец дождался повода.

– Вера. У меня по стояку течет.

– У меня не течет.

– А у меня течет.

Я оглянулась. В прихожей на газете стояла лужа размером с таз, от кухни к прихожей шли темные следы, и в кухне у форточки виднелся мужской силуэт.

– У меня гость, – сказала я. – Он попал под дождь.

Тамара Петровна посмотрела мимо меня долгим взглядом.

– Пожилой, – сказала она с одобрением. – Это правильно. Молодые сейчас ненадежные.

И ушла.

Ночью я не спала. Ефим Ильич стоял у форточки, я сидела на кровати и слушала, как капает. В четыре утра я встала, взяла плед и накрыла ему плечи. Смысла в этом не было никакого. Я все равно накрыла.

В девять была планерка.

Планерки у нас проводит Жанна Тарасовна, в общем созвоне, и все двенадцать мастеров сидят с выключенными камерами, потому что в девять утра никто не хочет показывать свое лицо, а Жанна Тарасовна не хочет видеть наши.

– Ковригина, Ольхов. Неполный ушел с площадки, зарегистрирован, срок десять дней, штраф выставлен.

– Принято.

– Бурмистров, Кадуй.

Слава молчал две секунды дольше, чем нужно.

– Там тоже обрыв, – сказал он.

В созвоне стало очень тихо. Кто-то отключил микрофон, но я успела услышать, как он выдохнул.

– Второй неполный за сутки, – сказала Жанна Тарасовна ровным голосом, и вот это ровное было хуже крика. – На контору. У нас одна лицензия на всех, если вы вдруг забыли. Два неполных за сутки это внеплановая проверка. Три это отзыв.

– Жанна Тарасовна, – сказал Слава. – У меня свет вырубили. Весь квартал вырубили, я не виноват.

– Ты обязан иметь запас на сорок минут.

– На какие деньги.

Он сказал это негромко и не жалобно, и мне стало его жалко ровно на секунду, а потом Жанна Тарасовна произнесла то, что я ждала со вчерашнего вечера.

– Ковригина, останься после планерки.

После планерки она включила камеру. Я увидела ее кухню, сушилку с тарелками и календарь с котятами. У Жанны Тарасовны за спиной всегда календарь с котятами, и это единственное, что я про нее знаю.

– Вера. Славин обрыв надо на кого-то оформить. У тебя четыре и девять и семь лет чистых. У тебя примут объяснительную и дадут срок. У него не примут.

– У меня уже есть свой. Второй за сутки от одного мастера это тоже проверка.

– От одного мастера за сутки два это невнимательность. От двух мастеров за сутки два это система. За систему снимают контору, а не мастера.

Она говорила спокойно, и она не врала. В этом было самое противное: она не врала ни разу за все время, что я ее знаю. Она просто всегда выбирала контору, а контора это тридцать человек, включая уборщицу Галю, которая работает у нас, потому что ее больше никуда не берут после сорока восьми.

– Нет, – сказала я.

– Что нет?

– Не подпишу.

Жанна Тарасовна помолчала.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда с тебя снимаются Устюжна и Пестово. Отдам Славе, ему нужнее. Ты все равно десять дней будешь бегать за своим стариком.

Устюжна и Пестово это двенадцать восемьсот, если считать чистыми. Я посчитала мгновенно, я всегда считаю мгновенно, это профессиональное.

– Хорошо, – сказала я.

– Дура ты, Вера, – сказала она почти ласково и отключилась.

Через минуту пришло сообщение от Славы.

«спасибо»

И следом, отдельным пузырем, как будто он передумал и все-таки решил объясниться:

«я четвертую ночь не сплю. у меня Настька спрашивает, почему папа сидит на кухне. я ей говорю, что папа работает»

Я смотрела на эти две строчки и понимала, что человек, из-за которого мне вчера выставили восемнадцать тысяч, ни в чем передо мной не виноват, а виноват перед своей Настькой, и что это как-то не помещается в одну голову.

«Спи», написала я. И добавила: «Запас на сорок минут стоит четыре тысячи, я тебе скину ссылку».

Потом вспомнила, что у меня самой на карте четыреста двадцать, и все равно скинула.

Люба позвонила через полчаса.

– Вера Сергеевна? Это Пасечник Любовь Ефимовна. Мне из вашей конторы сказали, что вы сами со мной свяжетесь, а вы не связались.

– Я собиралась сегодня.

– А папа мой где?

Вот тут я поняла, что за сутки ни разу не подумала о том, как это звучит с ее стороны.

– У меня, – сказала я.

Трубка молчала.

– В смысле у вас?

– Он пришел ко мне домой, Любовь Ефимовна. Он сейчас стоит у меня на кухне у окна. Ему не больно и не холодно, он вас не помнит и не будет помнить, пока я не досведу его на месте. Я поеду в Ольхов на этой неделе.

– Он мне снился, – сказала Люба.

Голос у нее был не злой. Мне было бы легче, если бы злой.

– Я не про гараж звоню, вы не думайте. Гараж пусть провалится. Я вчера всю ночь думала: если бы я на вас не вышла, он бы просто лежал. А теперь он ходит и мокнет.

– Я его досведу.

– Я жалобу написала, – сказала она. – Утром, на сайте. Вы простите. Я ее уже отправила, ее назад не берут.

Дальше я села считать.

Штраф восемнадцать тысяч, списывается с ближайшей выплаты. Билет до Ольхова тысяча четыреста в одну сторону, автобус идет три часа сорок. От автовокзала до кладбища такси триста пятьдесят, но со мной будет Ефим Ильич, а неполного таксисты возить не обязаны и не станут, значит, пешком, значит, четыре километра по обочине. Ночевать негде: сведение вручную делают на рассвете, автобус приходит в семь вечера, гостиница в Ольхове одна, две тысячи двести за ночь.

На карте у меня было четыреста двадцать рублей и приложение банка, которое каждое утро бодро предлагало мне взять денег до зарплаты под ноль процентов первые семь дней.

Заодно я посмотрела свою страницу мастера. Жалоба Любы уже висела там, в самом верху, вежливая и от этого невыносимая. Четыре и девять стало четыре и шесть. Семь лет я собирала эти цифры по одной, как копейки в банку, и все семь лет думала, что они меня от чего-нибудь защитят.

Я открыла это приложение и минуты три смотрела на кнопку.

Дело даже не в процентах. Дело в том, что я приехала в этот город шесть лет назад с одной сумкой и одним обещанием самой себе: не занимать. Обещание было глупое и держалось ровно потому, что было глупое.

– Вы кушать будете? – спросила я у Ефима Ильича, чтобы не смотреть на кнопку.

– Нет, – сказал он от форточки. – Спасибо.

Он сказал спасибо. Я села на пол и минуту сидела.

Кирилл позвонил в одиннадцать.

– Вера, у меня к вам предложение, и я прошу дослушать до конца, прежде чем отказываться.

– Я никогда вам не отказывала.

– Отказывали. Дважды. Один раз от аванса, один раз от такси, оба раза из гордости, и оба раза я потом неделю думал, что я сделал не так.

Я улыбнулась в пустую кухню. Это был первый раз за сутки, когда мышцы лица вспомнили, как это делается.

– Слушаю.

– По ольховской описи у меня три позиции, и по всем трем нужен мастер на месте. Гарнитур, значки и та расписка от руки. Работа на два дня, выезд с ночевкой, оплата по нашему обычному тарифу и аванс сегодня. Плюс отдельно дорога и гостиница, как всегда, счетами.

– Кирилл.

– Я слушаю.

– У вас по этим позициям никогда не требовался мастер на месте. Расписку вы вообще собирались отдать почерковеду.

Он не стал изворачиваться. Это была еще одна вещь, за которую я его любила, и я уже давно перестала подбирать другое слово.

– Не требовался, – согласился он. – Вера, вам все равно ехать в Ольхов, и вы все равно поедете, даже если придется идти пешком, я вас за три года выучил. Я предлагаю сделать так, чтобы вы поехали не за свой счет и не одна.

– Не одна?

– Со мной. В смысле, я буду на связи. Я всегда на связи.

– А если я попрошу вас встретить меня на автовокзале?

Пауза была короткая, но я ее услышала. Я по этим паузам за три года выучила его лучше, чем он думает.

– Не смогу, – сказал он.

– Вы в Ольхове.

– Я в Ольхове.

– Тогда почему?

– Вера, – сказал он, и голос у него стал другим, тише и как будто дальше. – Вы приедете и все узнаете сами, потому что там это узнают все. Давайте вы узнаете там. Не по телефону.

Я хотела спросить еще. И не спросила, потому что в кухне у меня стоял мокрый старик, которому я испортила смерть, и потому что просить человека рассказать про себя, когда он просит не сейчас, это то же самое, что тянуть за рукав.

– Хорошо, – сказала я. – Аванс на карту, счета соберу.

– Спасибо, – сказал он.

Мы попрощались, и я минуту смотрела на потухший экран, а потом сзади заговорил Ефим Ильич.

– Там еще один был.

Я обернулась. Он по-прежнему стоял у форточки, спиной ко мне, плед сполз с одного плеча.

– Где?

– У ворот. Молодой. В сером. Стоит и ждет.

– Ефим Ильич, вы его видели, когда пришли в себя?

– Я его и раньше видел, – сказал он спокойно. – Пока лежал. Он там давно стоит. Мы друг друга видим. Мы одинаковые.

Мы одинаковые.

Я села за ноутбук, и руки у меня были такие, что я два раза промахнулась мимо строки поиска.

Реестр неполных открытый. Это сделали три года назад специально: чтобы люди знали, кого могут встретить на улице, и не пугались, и не вызывали никого лишнего. Список по областям, по районам, по датам. Я набрала Ольхов и поставила сортировку по дате, от старых.

Ефим Ильич Пасечник стоял в самом низу. Вчерашний.

А в самом верху, первой строкой, с датой трехлетней давности, четырнадцатое марта, стояло вот что.

Дежнев Кирилл Андреевич, тысяча девятьсот девяносто первого года рождения. Сведение прервано на тридцать первой минуте. Канал оборван. Статус: неполный. Мастер: лицензия отозвана.

Я прочитала строку три раза.

Неполные не живут три года. Неполные не живут и двух месяцев, это есть в любом учебнике, это знает даже уборщица Галя.

Телефон на столе завибрировал.

«Вы уже открыли реестр, да?»