Тридцать восемь минут из сорока

На тридцать второй минуте сведения у Гены зачесался нос.

Я поняла это раньше, чем он поднял руку. Телефон поехал вниз, в кадр вплыл край брезентовой куртки, потом мокрая глина, потом кусок серого неба. Ольховское кладбище качнулось, как палуба.

– Гена. Телефон.

– Ага. Извиняюсь.

Кадр вернулся. Ефим Ильич Пасечник сидел ровно там, где его положили в пятницу, и сидел он плохо. Голова клонилась к левому плечу, руки лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, которому вот-вот должны что-то дать. Пиджак на нем был хороший, темно-синий. Дочь выбирала, я слышала, как она про этот пиджак говорила по телефону еще на сговоре.

Я сидела на полу своей съемной комнаты в двухстах километрах оттуда и держала его.

Держу это не фигура речи. Контур у меня простой и дешевый: доска сорок на сорок, восемь гвоздей по кругу, медная проволока в один виток, ноутбук в середине, мои ладони по краям доски. Гвозди в доске, а не в полу, потому что Раиса Юрьевна, у которой я снимаю комнату, отдельным пунктом в расписке запретила портить покрытие. Пока ладони лежат на доске и пока по проволоке идет мой голос, между мной и Ефимом Ильичом есть канал. Сорок минут. Не меньше, потому что раньше сорока человек не собирается. Не больше, потому что после сорока собираю уже не я.

Восемь минут оставалось. Из них последние две на наказ.

– Ефим Ильич, – сказала я. – Меня зовут Вера. Я вас держу. Слышите двор?

Он не ответил. На этой стадии они не отвечают, это нормально, но родня пугается каждый раз.

Родня стояла полукругом метрах в трех, как их расставил Гена. Дочь, Любовь Ефимовна, в черном платке, держала сумку обеими руками перед собой, будто в сумке было что-то живое. Внук снимал все на второй телефон, и я поставила себе мысленную галочку попросить его потом удалить. Еще там была женщина в красной куртке, которую мне не представили, и эта женщина разговаривала.

– ...а я ему говорю: Люба, ну какой гараж, у него в гараже одна резина да банки...

– Тише, пожалуйста, – сказала я.

Женщина в красной куртке заглянула в телефон Гены с любопытством человека, впервые увидевшего говорящую розетку.

– А вы прямо оттуда?

– Я из дома. Тише, пожалуйста. Ему сейчас важно слышать один голос, и лучше, чтобы это был мой.

Она замолчала. Ненадолго, я это понимала, но восемь минут я бы вытерпела.

Вообще-то ради гаража все и затевалось. Ефим Ильич умер быстро, на скамейке у своего подъезда, и унес с собой одну очень нужную вещь: он знал, где лежат документы на бокс девятнадцать в кооперативе «Сигнал». Бокс стоил как половина машины. Документов не нашли ни в серванте, ни в банке из-под кофе, ни у нотариуса. Люба обзвонила всех, кого можно, а потом нашла нас.

Наши цены она изучила внимательно, я слышала это по вопросам. Сведение с наказом на один вопрос стоит двадцать восемь тысяч, из них мне на карту приходит шесть четыреста. Выезд мастера на место втрое дороже, поэтому все берут удаленно. Пять лет назад некроманты еще ездили сами, а теперь мы сидим по съемным комнатам и работаем голосом, потому что так дешевле для всех и потому что так разрешили.

Разрешили, правда, с оговоркой, которую в договоре печатают самым мелким шрифтом: канал не должен прерываться. Ни на секунду.

– Ефим Ильич, сейчас будет немного неприятно. Я верну вам часть памяти. Не пугайтесь, она ваша.

Дальше идет то, что в конторе называют сборкой, а на человеческом языке это чтение вслух чужой жизни. Люба заранее прислала мне список из четырнадцати пунктов. Я читала с экрана, ровно и не торопясь.

– Вас зовут Ефим Ильич Пасечник. Вам семьдесят восемь. Вы работали на нефтебазе, потом сторожем при школе номер два. У вас дочь Люба и внук Родион. У вас есть гараж в кооперативе «Сигнал», бокс девятнадцать. Вы держали там мотоцикл, потом перестали. Вы курили на балконе, а когда Люба ругалась, отвечали, что проверяете погоду.

На слове «погоду» он шевельнул пальцами.

Так всегда. Собирается не главное, а мелкое. Нефтебаза не работает, школа не работает, дочь работает через раз, а вот «проверяю погоду» цепляет почти всех.

Люба тихо ахнула и прижала сумку крепче.

– Ой, – сказала женщина в красной куртке.

– Тише, – сказал Гена.

Он у меня хороший распорядитель, честный и не пьющий, просто с телефоном не дружит.

За полное сведение я плачу три дня без вкуса. Ничего страшного, к этому привыкаешь: три дня еда бывает только теплой или холодной, мягкой или твердой, и все. На эти дни я обычно заказываю лапшу подешевле, потому что нет смысла платить за то, чего не почувствуешь. За оборванное сведение цена другая. Я про нее знала из учебника и до того вечера не знала на себе.

На тридцать пятой минуте я посмотрела в угол экрана. Девятнадцать тридцать восемь.

И вот тут у меня внутри что-то опустилось.

Сведение должно было идти утром. Я ставила на десять, я всегда ставлю на утро, потому что у нас в районе одна вышка на четыре двенадцатиэтажки, и в семь вечера весь район садится смотреть кино. Утром связь это связь. Вечером связь это настроение.

Перенесли не по моей воле. Экскаваторщик мог только вечером, Люба согласилась, а Жанна Тарасовна поставила в расписание и не спросила меня. Я увидела перенос за час до начала, написала диспетчеру «это плохая идея», получила в ответ большой палец и села работать. Отказ от сведения за час это минус треть гонорара и минус полбалла в отзывах, а у меня четыре и девять, и я на них молюсь.

Свои промахи я себе прощаю тяжело. Чужие, которые становятся моими, еще тяжелее.

– Ефим Ильич, – сказала я. – Сейчас я задам вопрос, и это будет ваш наказ. Один вопрос, один ответ, а потом отдыхайте. Слушайте меня.

Он поднял голову. Медленно, с усилием, как поднимают крышку погреба. И посмотрел в телефон Гены. Прямо в камеру.

На этой стадии глаза у них уже видят. Не знаю, что именно они видят, в учебнике про это одна строчка, и та про светочувствительность, но каждый раз, когда они смотрят, мне хочется извиниться.

– Слышу, – сказал Ефим Ильич.

Люба заплакала.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда...

Полоска связи в углу экрана моргнула и стала серой.

Сначала не веришь. Потом тычешь в экран. Потом уже понимаешь.

– Гена?

Гена не ответил.

– Подождите, я сейчас вернусь.

Я сказала это в микрофон, который уже никуда не вел. Сказала, потому что канал рвется не мгновенно, потому что остаток голоса еще секунду или две идет по проволоке, и потому что за пять лет у меня выработался этот дурацкий вежливый рефлекс, бессмысленный, как «спасибо» банкомату.

Тридцать восемь минут из сорока.

Проволока под ладонями стала холодной. Не остыла, а именно стала холодной, как ключ зимой. И я перестала чувствовать запах.

Я убрала руки с доски, встала, и пол ушел вбок, потому что колени затекли. Я схватилась за подоконник. Во дворе кто-то заводил машину и не мог завести.

Телефон я набрала с четвертого раза.

Гена взял на восьмом гудке.

– Вера! Вера, вы куда пропали, у нас тут...

– Что с ним?

– Он встал.

– Как встал?

– Ногами, – сказал Гена, и в его голосе было столько ужаса, что мне стало стыдно за свой вопрос. – Он встал, отряхнул колени и пошел к воротам. Я ему: Ефим Ильич, куда вы. А он мне: подождите, я сейчас вернусь.

Я закрыла глаза.

– Люба за ним до остановки бежала, – сказал Гена. – Он не оборачивается. Вера, что теперь?

Что теперь, я знала.

В бумагах это называется «неполный». В конторе говорят «недоделанный», и я всегда морщилась от этого слова, а теперь морщиться было поздно. Тело собрано, память собрана наполовину, наказа нет. А если наказа нет, человек берет вместо него последнее, что услышал от того, кто его держал.

Ефим Ильич услышал «подождите, я сейчас вернусь».

Значит, он будет ждать. Пока не рассыплется, а рассыпаются они по-разному, кто за неделю, кто за полтора месяца. И все это время он будет искать того, кто велел ждать. Не потому что злой. Просто ему больше нечем заняться.

– Гена, слушайте меня внимательно. Никакой полиции. Звоните в контору, диспетчеру, скажите так: неполный, ушел с площадки, мастер Ковригина. Пусть регистрируют. Родню по домам, чай, валерьянка, разговоры про меня не поддерживать.

– А если он придет к Любе?

– Не придет.

Он придет ко мне, хотела сказать я, но не сказала, потому что не была уверена, а пугать Гену на ночь глядя было ни к чему.

Жанна Тарасовна позвонила через одиннадцать минут. Она не здоровается, когда новость плохая. Экономит.

– Ковригина, у тебя обрыв.

– Да.

– Второй за месяц.

– Первый был не мой.

– Первый ты подписала.

Тут она была права. Первый был Славы Бурмистрова, который в августе уронил сведение в Пестове, потому что у него сел ноутбук, а зарядка осталась в машине. Славу должны были отстранить, а у Славы ипотека и двое, и Жанна Тарасовна пришла ко мне с бумагами и словами «у тебя отзывы лучше, тебе простят». Я подписала. Мне и правда простили.

– Штраф восемнадцать, – сказала Жанна Тарасовна. – Плюс досведение вручную. Ногами, на месте, за свой счет, в течение десяти дней. Иначе он уходит в реестр, а вместе с ним уходит твоя лицензия. Слышишь меня?

– Слышу.

– Хорошо, что слышишь. Езжай в Ольхов.

– Жанна Тарасовна, у меня на карте четыреста рублей до пятнадцатого.

– У всех четыреста, – сказала она и отключилась.

В девять вечера у меня был плановый созвон с Дежневым.

Кирилл Дежнев мой единственный постоянный заказчик и единственная причина, по которой я до сих пор не ушла в курьеры. У него контора по описи наследства: люди получают квартиру покойной тетки и не знают, где в этой квартире что лежит и кому оно на самом деле обещано. Кирилл описывает. Иногда для описи надо спросить у самой тетки, и тогда он зовет меня.

За три года мы созванивались сорок восемь раз, я считала. Я знаю его голос лучше, чем голоса некоторых родственников. Знаю, что он пьет чай без сахара, потому что однажды он сказал: сейчас, я дую на чай. Знаю, что он левша, потому что он рассказывал, как расписывается и как из-за этого мажет чернилами. Я не знаю, как он выглядит.

Камеру он не включал ни разу. Первый год я думала, что дело в связи. Второй год решила, что человек стесняется. На третий перестала думать, потому что мне и без картинки было хорошо. Перед созвоном я красила губы. Кому, спрашивается.

– Вера, добрый вечер, – сказал он. – У меня три позиции по Ольхову, но давайте сначала не про них.

– Давайте лучше про них.

– Нет. У вас голос как из колодца. Обрыв?

Мне вдруг очень захотелось заплакать, и это было бы совсем некстати.

– Тридцать восьмая минута, – сказала я. – Восемнадцать штрафа и поездка за свой счет.

Он помолчал. Не так, как молчат, когда подбирают слова, а так, как молчат, когда точно знают, что сказать, и решают, стоит ли.

– Вера. Сейчас вы пойдете мыть посуду и сунете руки под горячую воду. Не суйте. Месяц вы не будете чувствовать температуру, а кожа будет.

Я стояла посреди комнаты с чашкой в руке. Я как раз шла к раковине.

– Откуда вы знаете?

– Читал, – сказал он. – У меня работа такая, читать бумаги.

В бумагах по описи наследства такого не пишут. Я хотела сказать это вслух и не сказала.

Мы поговорили про три позиции. Мебельный гарнитур, коллекция значков и непонятная расписка на сто тысяч, написанная от руки в две тысячи восьмом. Кирилл диктовал, я записывала и слушала не столько слова, сколько тишину за ними. И вот тут я поняла, что меня третий год смутно царапает.

У него на фоне никогда ничего не звучит. Ни чайника, ни улицы, ни лифта, ни соседей. Ни разу за сорок восемь созвонов.

Лапшу привезли в десять двадцать. Курьер стоял на площадке под капающим козырьком и держал пакет двумя руками, я дала ему сто рублей сверху и поставила пять звезд, потому что хорошие отзывы нужны всем. Лапша была теплая и мягкая. Больше я про нее ничего сказать не могу.

Чашку я вымыла холодной водой. Специально холодной.

В половине двенадцатого в дверь позвонили.

Домофон молчал. Значит, звонили прямо с площадки, значит, в подъезд его кто-то впустил. У нас впускают всех, у нас однажды впустили кота и потом полгода не могли выпустить.

Я посмотрела в глазок.

На площадке стоял мокрый человек в темно-синем пиджаке. Пиджак был испачкан глиной по левому боку, на плечах лежал дождь, и стоял этот человек очень ровно и очень терпеливо, как стоят в очереди, когда заранее знают, что впереди еще долго.

Я открыла, потому что не открыть было бы хуже.

– Здравствуйте, – сказал Ефим Ильич Пасечник. – Вы сказали подождать. Я подождал.