Глава 2. ПУСТОШИ ПРИНИМАЮТ СВОИХ
Глава 2. ПУСТОШИ ПРИНИМАЮТ СВОИХ
18 лет назад. Граница Пустошей.
Офелия упала.
Она не помнила, как оказалась на земле. Только что шла, спотыкаясь, хватая ртом воздух, прижимая руки к животу. А в следующую секунду ноги подогнулись, и она рухнула лицом в грязь.
Двое из конвоя уже уходили. Они довели её до границы, остановились у старого столба. На табличке выжжено: «Пустоши. Дальше — без закона».
— Дальше сама, — сказал один. Даже не глянул на неё.
Второй бросил к ногам кожаный мешок. Тот глухо звякнул. Монеты. Потом положил карту. Старую, потёртую, с пометками на полях.
— Где безопасно? — спросила она. Голос дрожал.
— Нигде. Но вот здесь, — он ткнул в точку, обведённую кругом, — живут те, кто ненавидит королевство.
Они уходили быстро. Словно боялись, что Пустоши утащат их за собой.
Она смотрела, пока они не исчезли за горизонтом. Стояла и смотрела, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Как мир, который она знала, схлопывается в точку.
Осталась одна.
Сколько пролежала в грязи — не помнила.
Пустоши были серыми и мёртвыми. Пахло золой и старой кровью. Небо давило на плечи, как могильная плита. Она лежала, уткнувшись лицом в холодную землю, и думала: «Может, не вставать? Может, просто лежать, пока не станет всё равно?»
Ребёнок внутри шевельнулся. Слабо, но упрямо.
Она зажмурилась. Слёзы смешались с грязью.
«Вставай. Если я останусь — умру. Если умру я — умрёт и он».
Она с трудом поднялась. Платье превратилось в грязные лохмотья. Прижала ладони к животу, чувствуя, как под ними бьётся маленькая жизнь. Единственное, что осталось у неё от Рагнара. Единственное, что осталось у неё вообще.
«Я не могу умереть. Я не имею права».
Она подобрала мешок и карту. Считать деньги не стала. Грета не была скупой. Если дала — значит, хватит.
«Зачем ты это делаешь? Ненавидишь? Спасаешь? Или просто избавляешься от меня?»
Ответа не было. И не будет никогда.
Она шла.
Сначала шла по пустоте. Серая трава, сухие кусты, камни, похожие на черепа. Холод пробирал до костей. Ветер выл так, что хотелось закрыть уши и закричать.
Потом заметила их. Глаза. Десятки пар глаз смотрели из темноты. Не приближались. Просто смотрели.
Страх сковал горло. Ей казалось, что она слышит, как стучит её сердце — громко, отчаянно, как в клетке зверь. Хотелось бежать. Хотелось упасть на колени и умолять о пощаде. Но она знала: покажешь страх — убьют. Остановишься — умрёшь. Здесь никто не пожалеет. Здесь нет закона. Только сила.
«Ты Омега. Ты слабая. Ты не умеешь драться. Но ты умеешь выживать. Ты делала это всю жизнь. Сделай ещё раз».
Она шла. Шла, когда ноги налились тяжестью, будто в них налили свинец. Шла, когда в боку закололо так, что перехватывало дыхание. Шла, когда перед глазами поплыла темнота и мир стал расплывчатым, как сквозь воду.
Она упала у старого дуба. Огромного, выжженного молнией. В сухой коре пробивались зелёные ростки. Они казались насмешкой над этой мёртвой землёй. Над ней самой.
Она привалилась к стволу. Веки слипались. Ребёнок внутри затих, будто тоже засыпал.
«Прости меня, маленький, — подумала она, уже проваливаясь в темноту. — Я не хотела. Я пыталась».
Она почти уснула, когда услышала шаги.
Из темноты вышли трое. Оборванные, грязные, с голодными глазами. Они ухмылялись. Оскал был жадный, как у собак, учуявших добычу.
— Омега, — сказал один, облизывая губы. — Беременная. Одна.
— Из королевского замка, — добавил второй, принюхиваясь. — Пахнет дорогими тканями.
— Повеселимся сначала, — усмехнулся третий. — А потом убьём.
Она поняла всё сразу. По их взглядам. По запаху голода, в котором смешались животный страх и предвкушение.
Они не хотели её убивать. Сначала они хотели сломать её. Использовать. Напоить страхом, а потом уже добить. Как игрушку, которая надоела.
Она вжалась в кору дуба. Рука сама нащупала камень. Маленький, острый, бесполезный.
Они приближались.
Первый уже протянул руку, чтобы схватить её за волосы. Она зажмурилась. В ушах стоял собственный крик, который она не могла издать.
А потом он упал.
Беззвучно. Будто кто-то выключил его из жизни. Второй дёрнулся — и рухнул следом. Третий попытался бежать, но его схватили за загривок и швырнули на землю. Раздался хруст, и он затих.
Тишина.
Офелия открыла глаза.
Она не видела, кто это сделал. Только тени в темноте. Потом голос, хриплый и грубый:
— Омега. Чего сидишь? Вставай, пока я добрый.
— Кто ты? — прошептала она.
— Спаситель, — усмехнулись из темноты. — Или другой хищник. Не знаю. Иди, пока я не передумал.
Она не видела лица. Только очертания. Но поняла одно: здесь, в Пустошах, не все хотят её смерти. Пока не все.
— Куда? — спросила она, дрожа.
— Огонь видишь?
Она посмотрела вдаль. Где-то мерцал огонёк. Маленький, слабый, но настоящий.
— Там деревня. Нас там человек двадцать. Изгои. Иди. Скажешь, что от Берка. Не тронут.
Она хотела спросить, кто он. Зачем помог. Но он уже исчез в темноте, оставив только запах старой крови и дыма.
Она поднялась. Ноги дрожали. Всё тело болело. Но она встала, и пошла на свет.
Шла долго. Медленно. Спотыкаясь о камни, продираясь сквозь сухие кусты. Каждый шаг отдавался болью в спине и ногах. Она уже не чувствовала холода, только пустоту внутри и упрямую надежду снаружи.
Деревня оказалась хуже, чем она думала.
Несколько землянок, врытых в склоны холмов. Костры, вокруг которых сидели волки в человеческом обличье. Грязные, оборванные, с пустыми глазами. Но живые.
Когда она вошла в свет, все повернулись к ней.
— Омега, — сказал кто-то.
— Из дворца, — добавил другой.
— Что ей нужно?
— Ну, чего стоишь? — грубо спросил мужчина с одним глазом. — Кто ты?
Она стояла под взглядами двух десятков пар глаз. Ноги дрожали. Хотелось упасть и заплакать. Но она заставила себя говорить.
— Меня зовут Офелия. Меня изгнали. Мне некуда идти.
— За что изгнали?
Она замялась.
— За связь с волком, у которого есть пара.
Повисла тишина. Кто-то присвистнул.
— Омега влезла в чужую пару, — усмехнулся тот же одноглазый, принюхавшись. — И ещё понесла от него. А он не признал.
— Он не знает, — вырвалось у неё.
— Какая разница? — сплюнул другой. — Для стаи ты теперь пустое место. Если отец не признает щенка, он не считается.
Она знала это. Знала с того момента, как поняла, что беременна. В стаях признавались только дети от истинных пар. Остальные были позором. Позором матери, которую могли изгнать. И никогда — позором отца. Он просто отворачивался, и его никто не винил.
Она была позором для Греты. И для Рагнара она тоже стала бы позором, если бы узнали правду.
— Значит, ты сама во всём виновата, — сказала старая женщина с изуродованным шрамом лицом. Она подошла ближе, посмотрела прямо в глаза. — И теперь ты здесь. Готова жить среди таких же позорников, как ты?
Она кивнула.
— Я готова работать. Я могу читать. Писать. Знаю немного травы.
Женщина усмехнулась.
— У нас тут никто не умеет ни писать, ни читать. Ну, а травник сдох месяц назад. Пригодишься. Оставайся.
Она протянула руку. Шершавую, в мозолях. Тёплую.
— Но если хвостом закрутишь — я сама убью тебя.
Офелия взяла её руку. Слёзы навернулись на глаза, но она сдержалась.
— Я не такая, — сказала она, опуская глаза.
— Посмотрим.
Женщина отвела её в землянку. Маленькую, сухую. Очаг, тюфяк из сухой травы. Запах земли и дыма.
— Спи. Завтра будет тяжело.
Офелия легла. Закрыла глаза.
Пустоши принимали свою дочь.