Глава 9. Заклепка с шайбой

Через пролом в своде старой литейной спускались по веревке, и Богдан, вися на ней, успел подумать, что в пятьдесят два года это уже не то развлечение, каким было бы в двадцать.

Литейная стояла заброшенной лет тридцать. Внизу под ногами хрустел шлак, пахло холодной сажей, и в дальнем конце цеха, через выбитые ворота, был виден освещенный арсенальный двор.

И посреди двора стоял «Беларус».

Богдан смотрел на него из темноты и чувствовал то же самое, что чувствовал бы, увидев в чужом дворе свою собаку на цепи.

Трактор стоял неправильно. Перекошенно, задом к воротам, с задранным левым колесом на подложенном чурбаке. Задние колеса были в глубоких царапинах от катков и от булыжника. Капот кто-то открывал и не закрыл до конца, он стоял на палец приподнятый.

Вокруг горели четыре факела на столбах. У ворот сидели двое, третий ходил вдоль стены. Еще трое спали в караулке, судя по свету в окне и по тому, что оттуда доносился храп.

– Шестеро, – шепнул Тибо. – Смена в полночь, придут еще шестеро, а эти уйдут. Полчаса у нас будет неразберихи.

– Мне полчаса не надо, – сказал Богдан. – Мне надо десять минут тишины и потом очень много шума.

Он подобрался к трактору вдоль стены, ползком, и последние пять шагов прошел просто нагло, в полный рост, потому что часовой в этот момент отвернулся, а на четвереньках выглядит подозрительно кто угодно.

Осмотр занял восемь минут.

И это были неприятные восемь минут.

Задний мост целый. Хорошо. Гидравлика на месте, шланги не порваны. Хорошо. Тяга рулевая погнута, но погнута так, что ехать можно, только руль будет стоять криво. Ладно.

Правый тормозной барабан разбит: волокли юзом, колесо не крутилось, колодки спеклись. Плохо, но не смертельно: одного тормоза хватит, тут не гонки.

Богдан открыл капот полностью и посветил внутрь.

Аккумулятора не было.

Он постоял, глядя на пустое гнездо с обрезанными проводами, и очень тихо, очень длинно выругался.

Значит, стартером не завести. Значит, только пускачом. А пускач ревет, как раненый бык, и заводится не с первого раза, и потом еще надо прогреть, чтобы он потянул большой двигатель.

Богдан отвернул пробку бака и посветил.

Солярка плескалась низко.

Он взял щуп, померил, посчитал в уме и почувствовал, как под ложечкой становится холодно. Литров восемнадцать. Кто-то отвернул сливную пробку, посмотрел, что течет вонючее, и завернул обратно, но половина ушла в мостовую.

Восемнадцать литров. На спуск по штольне хватит с запасом. На четыре минуты работы под нагрузкой хватит. А на все остальное уже не хватит ничего.

Он вернулся к пролому.

– Ну что? – спросил Мостан.

– Поедет, – сказал Богдан. – Один раз и в одну сторону.

Он посмотрел на Тибо.

– Слушай, боец. Я думал тихо. Тихо не выйдет: она без аккумулятора, ее пускачом заводить, а он орет так, что полгорода встанет. Значит, поедем громко. Я вышибаю ворота и еду по Литейной вниз, к кузне. За мной побегут. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Тибо.

– Мне надо, чтобы за мной побежали не сразу.

Рыжий поправил щит на локте.

– Мостан, – сказал он. – У тебя в кузне на стене стоит моя старая пика. Сестре передашь, если что. Больше у меня ничего нет.

– Тибо, – сказал Богдан.

– Мастер, – перебил рыжий, – я тебе одну вещь скажу и больше не буду. Я вчера мог получить сто крон. Я их не получил. Так дай мне хоть теперь сделать что-нибудь, за что мне не будет стыдно, а то так и помру дураком с четырьмя кронами жалованья.

Богдан посмотрел на него.

– Щит держи выше, – сказал он. – И не геройствуй. Отвлек и уходи дворами.

– Понял, – сказал Тибо и улыбнулся во весь рот.

Богдан полез обратно во двор и по дороге в последний раз перебрал в голове все, что собирался сделать, потому что так его учил бригадир Пахомов: перед тем как повернуть ключ, пройди всю работу от начала до конца, и там, где споткнешься мыслью, там и споткнешься руками.

Пять суток. Столько оставалось Большому Сердцу, если считать по счету лекарей и если ничего не менять.

За пять суток надо: вывезти трактор, довести его до кузни, снять разбитый барабан и заглушить контур, выправить рулевую тягу, найти или сплести ремень, который выдержит нагрузку, выточить шкив под вал отбора мощности, попасть в штольню, спуститься на семьсот локтей вниз, вычистить и собрать машину, которую он видел один раз в жизни, и все это под носом у человека, который девятнадцать лет делал ровно противоположное и ни разу не попался.

Он думал об этом, стоя в темноте у теплого капота, и понимал простую вещь.

Можно было еще подождать. Отложить на сутки, разведать получше, дождаться моранских кузнецов, поискать тихий способ.

Тихого способа не было. А сутки были.

И вот эти сутки Богдан сейчас менял на шум. Сознательно, глядя открытыми глазами, зная, что за шум кто-то заплатит, и не зная кто.

– Ну, поехали, – сказал он вслух, как говорят перед тем, как повернуть ключ.

Пускач завелся с четвертого раза.

Богдан наматывал шнур на шкив мокрыми от пота руками, дергал, слушал, как двигатель чихает и глохнет, и на третьем рывке уже слышал за спиной крики. Часовой у ворот заорал раньше, чем понял, что кричит.

На четвертом рывке пускач схватил.

Он затарахтел, зачастил, набрал обороты, и над арсенальным двором встал такой звук, какого этот мир не слышал никогда: злой, дробный, механический, совершенно нечеловеческий.

– Демон! – заорал кто-то в караулке.

– Он самый, – сказал Богдан и включил муфту.

Большой двигатель провернулся раз, другой, кашлянул черным дымом, поймал вспышку и пошел. Ровно, густо, на низких оборотах, и весь трактор мелко задрожал, просыпаясь.

Богдан сел в кабину, и сиденье приняло его так, как принимает только свое, обмятое за девять лет сиденье.

– Ну, здорово, – сказал он машине. – Прости, что бросил.

Он включил фары.

Два белых столба ударили через двор, выхватили из темноты бегущих людей, стену, ворота. Караульные встали как вкопанные: они не знали, что это, и потому не знали, куда бежать.

Богдан выжал сцепление, воткнул первую и тронулся.

Ворота были из трех дубовых брусьев, окованных полосой. Он подошел к ним на второй передаче, аккуратно, почти вежливо, уперся передним бампером и добавил газу.

Брус хрустнул посередине.

Створки вывернулись наружу вместе с петлями, и «Беларус» вышел на улицу Литейную, волоча на бампере кусок обшивки.

Дальше был город, ночь и очень крутой спуск.

Тибо остался у ворот.

Богдан видел его в зеркале первые секунд двадцать: рыжий стоял в проломе, широко расставив ноги, со щитом, и не пускал в ворота никого. Он орал что-то веселое, и от него шарахались, потому что за его спиной ревело и светило непонятное.

Потом на Литейную вышли гвардейцы с боковой улицы, откуда их никто не ждал, и во главе шел человек в черном.

Хорн двигался быстро.

Он не бежал за трактором. Он побежал наперерез, к пролому, потому что понял главное: рычащая машина от него никуда не денется, а вот рыжий стражник, который держит ворота, сейчас останется один.

Богдан увидел это в зеркале и все понял. И сделал единственное, что мог: ударил по тормозам, вывернул руль и погнал трактор обратно, задним ходом, в горку, на второй передаче заднего, с ревом, от которого дрожали стекла в домах.

Он не успел десяти шагов.

Хорн подошел к Тибо вплотную и ударил первым, снизу, коротко, без замаха.

Щит принял удар.

Богдан услышал это даже сквозь рев двигателя: короткий, чистый, звонкий стук стали о стальной умбон. Умбон, который он сам вчера поставил на новую заклепку с шайбой, потому что старая разбилась и раскатала гнездо.

Заклепка держала.

Тибо отбил и достал Хорна щитом в плечо, и тот отлетел на два шага, и рыжий заорал, торжествуя, на всю Литейную:

– Держит, мастер! Твоя заклепка держит!

А потом Хорн шагнул обратно и ударил во второй раз, совсем не туда, куда смотрел щит.

Богдан доехал через одиннадцать секунд.

Он считал их потом всю жизнь, эти одиннадцать секунд, и всю жизнь знал, что если бы затормозил на полсекунды раньше, было бы то же самое.

Трактор вылетел на пролом задом, фарами в другую сторону, и в темноте гвардейцы шарахнулись от ревущей туши. Богдан вывалился из кабины, не глуша двигатель.

Тибо сидел, привалившись спиной к воротному столбу.

Щит все еще был у него на локте.

– Ушел, – сказал он. – Черный ушел. Он не за мной... он вниз пошел.

– Молчи.

– Мастер, – сказал Тибо. – Ты глянь. Держит же.

Богдан глянул.

Умбон сидел ровно. Заклепка с шайбой держала намертво, как ей и полагалось держать, и на щите после удара осталась только светлая царапина.

– Держит, – сказал Богдан. – Хорошая работа, боец. Обе.

Тибо кивнул и захотел сказать что-то еще, про сестру, про Ольховец, про то, что там вода в кадке замерзает. Богдан видел, как он собирается это сказать.

Он не успел.

Богдан посидел рядом с ним на корточках, пока Мостан с подручными выносили из караулки перепуганных гвардейцев и запирали их там же на засов.

Двигатель за спиной работал вхолостую и жрал солярку, которой было восемнадцать литров, и Богдан это знал, и все равно не встал сразу.

– Я тебе сказал не геройствовать, – сказал он мертвому.

Ответа не было.

– Я тебе сказал отвлечь и уходить дворами, – сказал Богдан. – А сам приехал громко, потому что мне сутки было жалко. Вот тебе и вся моя арифметика, боец. Сутки в одну сторону, ты в другую.

Он расстегнул на Тибо ремень щита, снял щит с локтя и положил себе на колени. Потом подумал и накрыл рыжего сверху мешковиной, а щит оставил у себя.

Обратно ехали медленно.

Богдан вел трактор по ночным улицам на второй передаче, а Мостан с двумя подручными шли рядом. Тибо лежал на навеске сзади, накрытый мешковиной, а сверху лежал его щит.

На перекрестке дорогу перегородила рогатка. Пока Богдан прикидывал, объезжать или таранить, из подворотен стали выходить люди.

Их было много. Они выходили молча, с ведрами, с факелами, с топорами, в исподнем и в тулупах поверх исподнего, и Богдан узнал бабу с двумя ведрами и старика с коромыслом.

Рогатку растащили за полминуты.

Никто ничего не говорил. Просто расступались и стояли по обе стороны улицы, глядя, как едет ревущая железная телега, а на ней под мешковиной лежит рыжий стражник из королевского патруля, который вчера утром не сдал чужеземца за сто крон.

У поворота на кузнечный квартал Богдан остановился и оглянулся.

Улица за спиной была полна людей и факелов.

А потом факелы стали единственным, что осталось.

Синие канавки, тянувшиеся по обочине каждой улицы Латвели, вдоль каждого фонарного столба, по подоконникам, по стенам домов, погасли все разом, будто их сдуло одним дыханием. Свет ушел от края к краю за один удар сердца, и город стал черным до самых стен.

Богдан заглушил двигатель.

В наступившей тишине откуда-то из-под скалы, снизу, глухо и очень далеко, донесся длинный тяжелый гул.