Глава 8. Гости из-за Перевала

К полудню третьего дня Богдан сломал два напильника и чуть не сломал Тибо челюсть.

Он работал с рассвета. Разобрал и собрал заново Сердце кузнечных мехов, хотя оно и так работало. Выправил Тибо умбон на щите, поставил новую заклепку с шайбой. Выточил из подковного гвоздя шпильку с фаской и сравнил ее с той, что нашел на распределителе. Перечитал тетрадь Барсукова дважды, обвел углем места, где старик писал про пуск.

Он делал все это, чтобы не думать о том, как Мила посмотрела на него через плечо.

Когда Тибо в третий раз сказал, что надо ждать и что канцлер девчонке ничего не сделает, Богдан положил напильник и очень спокойно спросил, откуда рыжий это знает. Тибо ответил, что так все говорят. Богдан спросил, кто это все. Тибо начал объяснять, и Богдан к середине объяснения обнаружил, что стоит вплотную и держит кулак у пояса.

Он разжал кулак и вышел во двор.

Виэлла нашла его там через минуту. Он сидел на колоде для рубки дров и смотрел в стену.

– Мила жива, – сказала Виэлла. – И будет жива, пока ты не пришел. Это и есть смысл его записки. Он держит ее не для того, чтобы наказать. Он держит ее, чтобы ты пришел сам, без свидетелей, и подписал ему все, что он попросит.

– Знаю.

– Знаешь и все равно сидишь тут и грызешь себя.

– Магистр, – сказал Богдан. – У меня своих детей нет. Тринадцать лет с Любой прожили, не дал бог. Я на эту вертлявую вторые сутки смотрю, и вот вроде чужая девка, языкастая, и рисует она эту загогулину лучше меня. А сидеть я не могу.

Виэлла помолчала.

– Тогда работай, – сказала она. – Это единственное, что у нас есть.

Работать им дали недолго.

К обеду прибежал мальчишка от Лоба, с площади, и рассказал новость, которая к тому времени гуляла уже по всему городу: у восточных ворот стоит посольство Мораны. Тридцать всадников, черные плащи, знамя с молотом. И они не просят пустить. Они стоят и ждут, чтобы вышел кто-нибудь, кто ответит за слова.

– Какие слова? – не понял Богдан.

– Позавчерашние, – мрачно сказал Ковеш. – В зале было тридцать человек, и я сам сказал вслух: темная ковка, Морана. К вечеру это знал дворец. Ко вчерашнему утру город. Сегодня к полудню слух дошел за Перевал, потому что слухи ходят быстрее гонцов, и Морана прислала спросить, с чего это Латвель обвиняет ее в порче Сердца.

– И что теперь?

– Теперь, – сказал Ковеш, – если канцлер захочет, у нас через неделю война. Очень удобная война, кстати. На войне не спрашивают, куда девалось тепло.

Богдан встал.

– Пошли.

– Куда?

– К ним. Как их там, посольский двор есть у вас?

– Есть, – медленно сказал Ковеш. – И вот что интересно, мастер. На посольский двор королевская гвардия войти не может. По договору, которому четыреста лет.

Посольское подворье стояло у восточной стены: приземистый дом за глухой оградой, с воротами, окованными железом, и с коновязью на тридцать лошадей, которая последние триста лет пустовала.

Сейчас она не пустовала.

Их впустили сразу, едва Виэлла показала знак магистра Круга. И через двор провели быстро, почти бегом, потому что через улицу, шагах в сорока, уже стояли двое гвардейцев в глухих шлемах и очень внимательно смотрели на ворота.

Посланница ждала их в пустой комнате с земляным полом, где не было ничего, кроме стола и двух скамей.

Дрейга Скол оказалась немолодой женщиной с квадратными плечами и руками, при виде которых Богдан сразу почувствовал себя дома. Кисти в бурых пятнах от старых ожогов, ноготь на большом пальце сбит и растет горбом, между большим и указательным набита плотная желтая мозоль от рукояти.

В левом ухе у нее висела серебряная серьга в виде молотка.

– Магистр Круга, – сказала она, не садясь. – Кузнец второй руки Дрейга Скол, от Совета Домен. Я приехала спросить одно. Ваш Круг сказал, что железо в вашей машине наше. Это правда?

– Правда, – сказала Виэлла.

– И ваш король объявил, что это война?

– Наш король пока ничего не объявил, – сказала Виэлла. – Наш король девятнадцати лет и делает то, что ему говорит канцлер.

Дрейга помолчала.

– Хорошо, – сказала она. – Это первое честное слово, какое я слышу в Латвели за два дня. Кто мужик?

– Я мастер, – сказал Богдан. – Богдан Сошников. Тракторист.

– Что такое тракторист?

– Это, – сказал Богдан, – человек, который чинит железную телегу и на ней пашет. У вас пахарь и кузнец в одном лице, если по-вашему.

Дрейга посмотрела на его руки.

Богдан посмотрел на ее.

Они оба увидели то, что хотели, и после этого разговаривать стало проще.

Богдан выложил на стол черный граненый штырь.

Дрейга взяла его, повертела, лизнула скол, как лизал Ковеш, и кивнула.

– Наше. Двенадцать проходов, домна Скол. Мы такое тянем на оси для рудничных вагонеток. Продано законно, дому Крой, восемь пудов, два года назад, я подписывала отпуск сама.

– А кому Крой перепродал?

– Мне не докладывают. – Она положила штырь. – Но я вам вот что скажу, мастер. Я привезла свое.

Она сняла с пояса кожаный мешочек, развязала и вытряхнула на стол горсть железа.

Богдан наклонился.

Там были клинья. Штук восемь, все одинакового размера, с ноготь, с уклоном на палец. И все они были стерты. Не отломаны, не срублены зубилом, а именно стерты: рабочая грань съедена, уклон завален, у двух остался тонкий язычок вместо тела.

Богдан взял один, растер пальцами торец, посмотрел на просвет и сел на скамью.

– Откуда?

– Из наших Сердец, – сказала Дрейга. – Мы их вытряхиваем из поддонов уже сорок лет. Каждый раз, когда Сердце начинает хиреть, внизу набирается вот такой мусор. Мы думали, машина сыплется от старости и мусор от нее отваливается. Мы складывали их в бочку. У меня в домне такая бочка полная.

– Виэлла, – сказал Богдан, не поднимая головы. – Идите сюда. И вы, Ковеш. Смотрите оба.

Он выложил на стол рядом два железа: стертый клин Дрейги и свой, выкованный из подковы.

– Вот тут, – он ткнул в стертый, – работа. Тысячу лет эта штука держала шибер и терлась, и стачивалась, потихоньку, по волосу в год. И стерлась. И выпала. И машина захирела, а никто не полез посмотреть, потому что устав.

Он повернул стертый клин уклоном к свету.

– Ваши Сердца, магистр, не саботировали. Они просто расходники не меняли тысячу лет. Это как если бы у меня в тракторе никто ни разу не поменял масляный фильтр с завода. И вот все, что у вас гасло по два-три в год, гасло само. От износа. Никакого злодея.

– А заноза? – тихо спросила Виэлла.

– А заноза совсем другое дело.

Богдан положил рядом черный граненый штырь.

– Вот эту вбивали. И клинья из ваших гнезд вынимали, гнезда были чистые, без ржави. Кто-то, магистр, узнал правду раньше вас. Понял, что машины гаснут от выпавшего клина. И стал делать то же самое руками, только быстро.

Он выпрямился.

– Ваш канцлер не придумал болезнь. Он подсмотрел ее у природы и научился прививать.

В комнате стало тихо.

Дрейга Скол медленно сгребла свои стертые клинья обратно в мешочек и завязала тесемку.

– Значит, наши Сердца тоже можно вернуть, – сказала она. – Просто вставив новую железку.

– Просто вставив новую железку, – подтвердил Богдан. – И еще промыть валы, у вас там наверняка тоже все в саже. Чертеж я вам нарисую. Я его уже сорок раз рисовал, у меня подмастерье вон, копии делает.

Он замолчал и потер лицо ладонью.

– Делала.

Дрейга села напротив него, поставила локти на стол.

– Мастер. Я могу привести шесть тысяч копий. Совет даст, если я напишу, что Латвель травит наши Сердца. Через двенадцать дней они будут под этими стенами.

– Не надо, – сказал Богдан.

– Почему?

– Потому что война машину не чинит, – сказал Богдан. – Она ее ломает. Ты приведешь шесть тысяч, они возьмут город, а Сердце к тому времени встанет, потому что ему осталось шесть суток. И будете вы сидеть в холодных развалинах и делить, кто виноват. У нас, знаешь, в сорок первом одну плотину так взорвали, чтобы врагу не досталась. Врагу и не досталась. И нам тоже.

– Тогда чего ты хочешь?

– Кузнецов, – сказал Богдан. – Четверых. С инструментом. И стали на четыреста клиньев. И чтобы вы у себя за Перевалом начали ставить клинья сами, не дожидаясь, чем тут кончится. Потому что если тут кончится плохо, знание должно остаться хоть где-то.

Дрейга долго смотрела на него.

– Ты только что отдал чужому дому все, что у тебя есть, – сказала она. – Знание.

– Оно не мое, – сказал Богдан. – Оно вон, у Зодчих было. Я его просто с полу поднял.

– Кузнецов дам, – сказала Дрейга. – Сталь дам. Про клинья напишу домой сегодня же. Что еще?

Богдан посмотрел на нее и решил, что врать этой женщине не стоит.

– Еще мне надо забрать мою машину, – сказал он. – Ту самую железную телегу. Она стоит во дворе королевского дворца, и без нее вся эта возня яйца выеденного не стоит.

Ковеш кашлянул от стены.

– Она там больше не стоит.

Богдан повернулся так резко, что скамья скрипнула.

– А где?

– Вчера утром, – сказал казначей, – вышел указ. Я его читал, потому что все указы о казенном имуществе идут через меня. «Повозку железную самоходную, оставленную поджигателем, почесть имуществом короны, отвести в арсенальный двор и держать под караулом до особого распоряжения». Восемь волов, мастер. Ее тащили восемью волами на катках, полдня, я сам видел, как гнули оглобли.

– Волами, – повторил Богдан. – На катках. По булыжнику. Тормоза-то они хоть отпустили?

– Не знаю. Ее волокли юзом, задние колеса не крутились.

Богдан закрыл лицо ладонью и посидел так.

– Полуоси, – сказал он глухо. – Или диск. Или все вместе. Ладно. Ладно, разберемся.

– Арсенальный двор, – задумчиво сказала Дрейга. – Это где старая литейная? Стена высотой в три копья, одни ворота, караул. Мастер, ты понимаешь, что твою телегу теперь стерегут лучше, чем королевскую казну?

– Понимаю.

– И ты все равно за ней пойдешь.

– Дрейга, – сказал Богдан, – это не телега. Это восемьдесят лошадей, которые ровно тянут четыре минуты подряд. Во всем вашем мире таких лошадей больше нет ни одной.

Ковеш все это время сидел у стены и молчал, а потом кашлянул еще раз.

– Госпожа Скол. Дом Крой. У вас есть их торговая книга?

– Копия отпускной, – сказала Дрейга. – По договору мы держим копии десять лет. Зачем вам?

– Затем, что дом Крой возит не только сталь, – сказал казначей. – Он возит по печати канцелярии. И я девятнадцать лет визировал платежи в эту канцелярию, не читая, что именно оплачиваю.

Копию принесли через полчаса: три листа плотной бумаги, исписанных чужим угловатым письмом.

Ковеш читал их у окна, водя пальцем, и на третьем листе палец у него остановился.

– Так, – сказал он. – Вот отпуск стали, восемь пудов, два года назад. Вот приемка. Вот подпись Кроя. А вот приписка на полях, рукой их приказчика, для памяти.

Он поднял голову.

– «Оплачено вперед за кольцо стяжное, двенадцать сегментов, сбор на месте заказчика. Товар держать наготове, ставить к сроку прибытия четвертого мастера».

Ковеш положил лист на стол и придавил ладонью, будто тот мог улететь.

– Расписка датирована двадцать восьмым днем месяца жатвы, – сказал он. – Мастер, тебя ударило молнией на четырнадцатый день месяца листопада.

Богдан посчитал.

Считал он долго, потому что месяцы были чужие, и сбивался дважды.

– Это на две с лишним недели позже, – сказал он наконец. – Выходит, он про меня знал заранее.