Глава 2. Мир на честном слове

Про ужин Богдану так никто ничего вразумительного и не сказал.

Виэлла Тонн увела его прочь из зала боковым ходом, пока Ковеш заступал дорогу тем, кто хотел идти следом. Богдан слышал за спиной его ровный тяжелый голос: «Кто вынесет отсюда хоть слово, тот вынесет его вместе с головой». Судя по тому, как быстро стало тихо, лысый казначей умел не только считать деньги.

Комната, куда его привели, была длинная, с окнами до потолка и столом, за которым можно было бы кормить бригаду в уборочную. Пахло воском и мокрым камнем. Виэлла велела принести горячего, села напротив, сложила руки и стала смотреть на Богдана так, будто собиралась то ли допрашивать, то ли исповедоваться.

– Расскажи мне, – сказала она. – Как. Как ты это сделал.

– Да я ж показывал, – Богдан отхлебнул из глиняной кружки что-то травяное и неожиданно вкусное. – Заноза в шестерне. Вынул, заработало. У нас так любой тракторист умеет.

– Заноза, – повторила Виэлла таким тоном, будто слово было ругательным. – Ты понимаешь, что за последние двести лет никто, слышишь, ни один живой человек, не заглядывал внутрь Сердца?

– Как это никто? – Богдан отставил кружку. – А обслуживать?

– Кормить искрой. Протирать снаружи. Читать перед ним поминание Зодчих в день зимнего рубежа.

– А внутрь?

– Внутрь нельзя, – сказала она. – Внутрь лезть запрещено уставом Круга. Двести лет назад один смотритель снял кожух с малого Сердца в Ольховце. Сердце встало, город замерз, пятьсот человек умерли за зиму. С тех пор запрет.

Богдан помолчал, покатал в пальцах хлебную корку.

– Может, он его не ломал, – сказал он наконец. – Может, оно уже поломанное было, потому он и полез. А потом на него все и свалили.

Виэлла ничего не ответила. Только пальцы у нее на столе чуть сжались.

– Ладно, – сказал Богдан. – Вы мне давайте с самого начала. Куда я попал, кто вы такие, что за Сердца эти. А то я тут как теленок в лабазе: все вижу, ничего не понимаю.

Она кивнула. Встала, прошла к окну и заговорила, глядя во двор.

– Мир, в который тебя занесло, стоит не на магии. Он стоит на машинах. Их построили Зодчие, народ, что жил до нас и ушел неведомо куда тысячу лет назад. Куда, не знает никто, есть двадцать сказок и ни одной правды. Они оставили нам Сердца. Большие, как то, что ты видел в зале. Малые, что качают воду, гонят мельницы, держат тепло в замках. Все, чем мы живем, их наследство.

– А колдовство тогда при чем?

– При том, что Сердца надо питать, – она щелкнула пальцами, и над ее ладонью повисла крохотная синяя искорка. – Вот это и есть искра. Она у каждого своя, у кого сильнее, у кого слабее. Мы вливаем ее в машины, и они живут. Чароплет не тот, кто творит чудеса. Чароплет тот, кто заправляет Сердца собой. Вот и вся наша великая магия. Мы истопники при чужой печи, которую сами сложить уже не умеем.

– А искра эта, – осторожно спросил Богдан, – она откуда берется? Ну, как бензин: залил и поехал?

– Нет, – Виэлла сжала кулак, и искорка погасла. – Она не наливается. Она тратится.

Она вернулась к столу, села и положила перед Богданом левую руку. Ту, которую все время держала прижатой к боку.

Рука была странная. Пальцы длинные, ухоженные, а сухожилия под кожей стянуты, как перетянутые тросы, и разогнуть кисть до конца она не могла. Богдан видел такие руки у сварщиков, которые тридцать лет отработали в холодном цеху.

– Мне пятьдесят четыре года, – сказала Виэлла. – Я в Круге сорок один год. Сильный чароплет отдает Сердцу столько, что после хорошей заправки спит сутки. За жизнь мы отдаем все. И то, что уходит, не возвращается. Дареш, которого сегодня унесли, потерял половину. Он проживет еще лет двадцать, но детей у него не будет, и седой он будет к тридцати.

Богдан посмотрел на ее руку. Потом на свои ладони, в мазуте, в старых порезах, с черной каймой под ногтями.

– То есть вы, – медленно сказал он, – жизнь свою в железо переливаете. Каждый день. Потому что иначе город замерзнет.

– Да.

– Ну и дурость, – сказал Богдан.

Он сказал это без насмешки, тихо, и от этого получилось хуже, чем если бы он расхохотался.

– Дурость, – согласилась Виэлла. – Но другой у нас нет.

– И что, эти ваши Сердца прям сыплются?

– Одно за другим, – она кивнула, и лицо у нее стало старым и усталым. – Каждый год гаснет по два, по три. Мы льем в них все больше искры, а толку все меньше. Города остывают. Колодцы пересыхают. Люди уходят на юг, а там уже тесно. Мы думали...

Она запнулась.

– Мы думали, машины просто изнашиваются от старости, и с этим ничего не поделать. А сегодня приходишь ты, вытаскиваешь железную занозу, и Сердце поет, как новенькое. Понимаешь, что это значит?

– Что кто-то эту занозу туда засунул, – сказал Богдан. – И, судя по всему, не одну.

В комнате повисло молчание.

За окном по двору прошагал закованный в латы здоровяк, рыжий, веселый, с круглым щитом за спиной. Заметив их в окне, он приветственно махнул Виэлле рукой. Она махнуть в ответ забыла.

– Ты сказал, четверть оборота, – вдруг произнесла она. – Ты слышал, что кричал вестовой?

– Слышал. Двадцать восемь было, стало двадцать один. Это про большую машину, которая под городом?

– Про Большое Сердце Латвели. То, что ты чинил в зале, грелка. Оно держит один дворец. Большое стоит внизу, в старых чертогах Зодчих, под скалой. Оно держит всю Латвель. Реки, тепло, стены, свет в сорока тысячах окон. – Она провела ладонью по столу, разглаживая невидимую скатерть. – И вот уже месяц оно умирает, а мы не понимаем почему. Мы залили в него столько искры, что двое чароплетов слегли и не встали.

– Одно оно у вас такое?

– Больших Сердец четыре, – Виэлла составила на столе четыре хлебные корки квадратом и провела между ними пальцем крест-накрест. – Латвель. Ольховец. Стылый Брод. Верхняя Гряда. Они связаны, как связаны колодцы одной жилой. Если одно берет меньше, три других тянут за него. Если одно встанет совсем...

– Три других надорвутся, – закончил Богдан. – И тоже встанут. Каскадом.

Она посмотрела на него очень внимательно.

– У вас есть слово для этого?

– У нас есть подстанции, – сказал Богдан. – И у нас это называется веерное отключение. Один раз в области трансформатор рванул, так три района без света сидели.

Дверь распахнулась без стука.

Влетела та самая вихрастая девчонка в фартуке с прожженными дырами, с разбегу затормозила посреди комнаты и уставилась на Богдана так, будто проверяла, не приснился ли он ей.

– Так это правда! – выпалила она. – Мастер, который руками! Магистр, весь двор гудит! Говорят, вы Сердце починили пальцами, без единого заклятья! А правда, что вы демон? А правда, что у вас железный зверь на четырех ногах, который дышит дымом?

– На колесах, – поправил Богдан. – И не зверь, а трактор. И не дышит, а работает. Тебя как звать, боец?

– Мила! Я подмастерье магистра Тонн. Самый бестолковый подмастерье, магистр так говорит.

– Самый языкастый, – уточнила Виэлла, но уголок губ у нее дрогнул. – Мила, раз уж влетела, от дела не отвертишься. Проводишь мастера к его... трактору. Пусть заберет что нужно. И потом обоих жду здесь.

Двор оказался мощеный, широкий, с коновязью вдоль стены и с толпой у дальнего конца.

Толпу держал тот самый рыжий в латах. Держал он ее одной рукой и одним щитом, зато орал так, что у Богдана заложило ухо.

– А ну назад! Кому сказано! Тибо Крак дважды не повторяет! Слышь, ты, в шапке, ты куда лезешь? Оно тебя сожрет и не заметит!

Трактор стоял посреди двора и никого не жрал. Он остывал. С радиатора капало, под задним мостом набежала темная лужа, и запах от него шел родной, солярочный, единственно понятный в этом мире.

– Оно спит? – шепотом спросила Мила.

– Заглушено, – сказал Богдан. – Слушай сюда, боец. Вот эта штука, которая на колесе висит, называется навеска. Вот сюда я плуг цепляю. А вот тут, – он похлопал по крылу, – двигатель. Он ест солярку и крутит вал. А вал крутит колеса.

– А искру он ест? – деловито спросила Мила.

– Не ест.

– Совсем?

– Совсем, – Богдан открыл ящик под сиденьем и стал перебирать инструмент. Ключи рожковые, накидные, торцевые. Молоток. Зубило. Плоскогубцы. Ножовка по металлу и три полотна. Клупп. Шприц для солидола. Моток проволоки. Изолента, полрулона. – Он ест солярку. У меня ее полбака. Тридцать пять литров, если по-честному.

– А потом?

Богдан выпрямился, посмотрел на бак, потом на девчонку.

– А потом, боец, у меня будет очень красивая железная телега, которая никуда не поедет.

Мила подумала над этим и почему-то не расстроилась.

– А почему у вас там все на солярке, а у нас на искре? – спросила она. – Ну, ведь искра-то удобнее. Захотел, дал.

– Потому что солярка кончается у машины, – сказал Богдан, застегивая сумку. – А искра у вас кончается у человека. Это, боец, две очень разные вещи. Тебе-то сколько от твоей осталось?

Мила замолчала, будто он ее ударил.

– У меня ее почти и не было, – сказала она наконец, глядя в сторону. – На испытании я зажгла лучину, и все. Магистр меня взяла из жалости, за глаза. Я запоминаю, где что лежит, и рисую хорошо. Меня в Круге зовут пустышка.

– Слышь, боец, – Богдан закинул сумку на плечо. – Я тебе честно скажу, как механик механику. Мне в жизни сто раз попадались ребята, которым от природы дали здоровья по два центнера. И знаешь, сколько из них умели поставить поршень в размер? Ни один. Здоровье дается даром, а руки ставятся. Так что не реви.

– Я не реву, – сказала Мила и вытерла нос рукавом.

На обратном пути их нагнал рыжий.

Вблизи Тибо Крак оказался еще шире, чем издали, и от него крепко пахло железом и луком. Щит он теперь нес на локте, и Богдан машинально отметил, что умбон на щите приклепан заново и приклепан криво.

– Мастер, – сказал Тибо. – Дозволь спросить, пока начальства нет.

– Спрашивай.

– Ты этот... ну, который руками. – Рыжий понизил голос до шепота, от которого качнулось пламя в ближнем фонаре. – У меня сестра в Ольховце. Там Сердце совсем плохое, пишет, зимой в доме вода в кадке замерзает. Ты и такое можешь?

Богдан посмотрел на него. Здоровяк стоял, набычившись, и глядел исподлобья, как глядят люди, которым много раз обещали.

– Могу глянуть, – сказал Богдан. – Обещать не буду. У нас в мастерской кто обещал не глядя, тот потом с той же машиной три раза возился.

Тибо расплылся так, что стало ясно: этого ответа он и ждал.

– Во, – сказал он с уважением. – Так и знал, что ты не колдун. Колдун бы сказал «изволю рассмотреть волю Зодчих». Слышь, а умбон мне подтянешь? Он у меня после Перевала болтается, кузнец говорит, надо новый щит, а мне жалко, щит хороший.

– Заклепка у тебя разбита, – сказал Богдан. – Разболталась и раскатала гнездо. Новую поставим с шайбой, будет как прибитая. Только не сегодня, боец. Сегодня у меня очередь побольше твоей.

Виэлла ждала их не одна.

Кроме нее в комнате стоял старик в кожаном фартуке, весь в мелких белых шрамах от окалины, и Богдан сразу понял, что это свой человек, потому что старик первым делом посмотрел не на него, а на его руки.

– Мостан, старшина королевской кузни, – представила Виэлла. – Мостан, покажи ему.

Кузнец положил на стол обломок черного штыря и рядом с ним медную лупу на ножке.

– Гляди, мастер, – сказал он. – Скол видишь? Слои. Такую сталь не куют, ее тянут через камень, слой за слоем, в двенадцать проходов. У нас так не умеют. У них за Перевалом, в Моране, умеют. – Он ткнул пальцем в самый край скола. – А теперь сюда гляди. Клеймо.

Богдан наклонился к лупе. На торце штыря, крохотное, чуть смазанное, виднелось выдавленное колечко с зубчиком.

– Ну, колечко.

– Это не колечко, – сказал Мостан. – Это половина от знака торгового дома Крой. Вторая половина ставится на другом конце прутка. Дом Крой возит железо через Перевал уже сорок лет, и все сорок лет возит по разрешению.

Виэлла положила на стол свиток, развернула, придавила кружкой.

– Я послала за росписью ввоза, – сказала она. – За два года темную сталь из Мораны в столицу ввозили один раз. Одну повозку. Восемь пудов.

– И кому? – спросил Богдан.

Виэлла повернула свиток к нему. Богдан прочесть не мог, буквы были чужие, вычурные. Зато он увидел печать в углу: тяжелый оттиск красного воска, ровный, как штамп в накладной.

– Королевская канцелярия, – сказала Виэлла Тонн, и голос у нее сделался совсем сухим. – Груз принят по личной печати канцлера Осмунда Вейла. Для нужд подземных работ.