Глава 7. Круг

Они пришли поодиночке, к ночи, через дровяной двор, и каждый входя оглядывался.

Семеро. Виэлла Тонн звала одиннадцать.

Богдан сидел на наковальне, свесив руки между колен, и смотрел, как в кузню входят люди, которых он вчера видел в тронном зале. Тогда они казались громадными: мантии, посохи, перстни в пол-кулака. Сейчас они были в дорожных плащах, с мокрыми плечами, и от них пахло страхом.

– Магистр Тонн, – сказала высокая женщина с прямой спиной и очень злым лицом. – Я пришла только для того, чтобы сказать вслух: это все выглядит как заговор. Вы вне закона. Ваш чужеземец объявлен поджигателем. Мы стоим в кузне, как воры.

– Садись, Тирса, – сказала Виэлла.

– Я не сяду.

– Тогда стой, – согласилась Виэлла. – Только слушай. Мостан, дай мехи.

Кузня Мостана работала на малом Сердце. Оно стояло в углу, за перегородкой: короб в рост человека, от него тяга к коромыслу, от коромысла к двум кожаным мехам, каждый в размер доброй лодки. Мехи вздыхали через раз, вяло, и горн от этого шел неровно, и Мостан всю жизнь подгонял его руками, а его подручные по очереди качали запасной ручной мех, потому что королевскую кузню без огня оставлять нельзя.

– Кто ее заправляет? – спросил Богдан.

– Я, – сказал круглый человечек в буром. – Смотритель кузнечного квартала Лоб. Через день. Тяжелая она, зараза, из меня по полжизни тянет.

– Вот и хорошо, – сказал Богдан. – Господа хорошие, вы стойте где стоите и смотрите внимательно. Я не колдую. У меня и нечем.

Он скинул куртку, засучил рукава и полез снимать крышку.

Кожух сидел на восьми клиньях. Богдан выбивал их обухом молотка по очереди, и на каждом ударе Тирса Одд вздрагивала, как от пощечины.

– Это святотатство, – сказала она. – Вы понимаете, что вы делаете? Внутрь Сердца не заглядывали двести лет.

– И оно за двести лет ни разу не сказало вам спасибо, – отозвался Богдан из-под крышки. – Мила, свет.

Крышка пошла в сторону, и семеро магистров Круга Сердец впервые в жизни увидели, что у их бога внутри.

Внутри была машина.

Обыкновенная. Даже красивая: венец шестерен, спиральная пружина возврата толщиной в руку, направляющая с бронзовой втулкой, шибер на поворотном валике. Все чистое, притертое, сделанное так хорошо, что тысяча лет ему была нипочем.

– Значит, глядите, – сказал Богдан и подсветил фонарем. – Вот шибер. Он держит поток. Ему полагается стоять вот тут и прижиматься клином. Клина нет, гнездо пустое. Стало быть, шибер болтается и половину времени стоит не там, где надо. А вот сюда, – он ткнул пальцем, – вставлена наша знакомая заноза.

Он выковырял черный граненый штырь и бросил его на пол, к ногам Тирсы.

– Слышите, как мехи вздыхают? Через раз. Это не старость. Это заноза.

Он подобрал клин, который еще утром выковал из подковы, примерил, стесал напильником на два движения, вбил в гнездо и повернул шибер пальцем.

Пружина взяла. Валик сел.

Мехи вздохнули полной грудью и пошли: раз, два, раз, два. Горн загудел ровно, и пламя в нем встало ровным жестким конусом, и по кузне поплыл тот самый гул справной работающей техники, от которого у Мостана задрожали губы.

– Лоб, – сказал Богдан. – Заправь-ка ее сейчас.

– Так она и так...

– А ты заправь. Немного. Каплю.

Круглый смотритель вытянул руку, и с его пальцев сорвалась синяя нитка.

Ничего не произошло. Совсем ничего: мехи как ходили, так и ходили, и пламя не дрогнуло.

– Не берет, – сказал Лоб растерянно. – Она не берет.

– Она сыта, – сказал Богдан. – Ей больше не надо. Ей и раньше столько не надо было, только вы силой держали то, что должен был держать вот этот клин. Вы, господа, сорок лет пальцами зажимали дырку в бочке, потому что кто-то украл затычку.

Тишина в кузне была такая, что стало слышно, как в горне лопается уголь.

– Врешь, – сказала Тирса Одд.

Голос у нее сорвался.

– Ты врешь. Потому что если ты не врешь, то мой муж умер зря. Ему было сорок два года. Он заправлял Верхнее водохранилище одиннадцать лет, и он усох, как трава, и он умер на моих руках, и я говорила ему: ты держишь город. Я ему это говорила, понимаешь?

Она стояла и смотрела на мерно ходящие мехи, и мехи ей отвечали своим спокойным ровным дыханием, и это было хуже любого спора.

– Я не вру, – сказал Богдан. – И он не зря умер. Он свое держал, как умел, и держал честно. Врали не вы. Врали вам.

Тирса села.

Просто села на чурбак у стены, прямая, как палка, и сидела так до конца.

Ковеш пришел последним, к середине ночи, и вошел не через двор, а через переднюю дверь, отпертую своим ключом, чем перепугал всех до полусмерти.

Лысый казначей был без мантии, в простом кафтане, и нес под мышкой толстую книгу.

– Я знал, что вы здесь, – сказал он, кладя книгу на верстак. – В городе три кузни, где есть машина и хозяин, который не побежит доносить. Осмунд догадается к утру.

– Игнат, – сказала Виэлла.

– Помолчи, – попросил он. – Я скажу сам, иначе не скажу совсем.

Он открыл книгу и повернул ее к свету. Страницы были разлинованы в четыре столбца, и в столбцах ровным писарским почерком шли записи.

– Наряд на подземные работы под скалой, – прочел Ковеш. – Год двенадцатый. Отпущено из казны Круга: искры на семь тысяч заправок в год. Визировал: казначей И. Ковеш.

Он перевернул страницу.

– Год тринадцатый. Девять тысяч. Визировал И. Ковеш. Год пятнадцатый. Четырнадцать тысяч. Год восемнадцатый. Двадцать одна тысяча.

Он закрыл книгу.

– Девятнадцать лет, – сказал он. – Осмунд пришел ко мне в первый же год, как нашел эту свою дверь, и сказал: Игнат, я строю запасное Сердце. Свое. Наше. Чтобы королевство не зависело от рухляди Зодчих. Он показывал мне расчеты. Он приводил меня вниз и показывал кладку. Я видел камни-накопители, все шестьдесят, я сам подписывал на них наряд. И я радовался, Виэлла. Понимаешь? Я радовался, что впервые за тысячу лет мы строим сами.

– Ты знал, что он берет поток у города?

– Я знал, что берет, – сказал Ковеш. – Он говорил: временно. Отдадим втрое. Я казначей, Виэлла. Я всю жизнь беру в долг у одного, чтобы отдать другому. Мне это казалось обыкновенной работой.

– А когда стало не казаться?

Ковеш долго молчал.

– Вчера, – сказал он. – Когда этот мужик за один вечер нашел то, что я девятнадцать лет визировал не глядя.

– Хорошо, – сказал Богдан. – Покаялись, и ладно. Теперь давайте про дело, а то у нас, простите, семь суток осталось.

Он взял кусок мела и присел на корточки у чистого места на полу.

– Дело такое. Чтобы город жил, надо сделать три вещи. Первая: вылечить большую машину. Вернуть клин, промыть валы, вычистить абразив. Работы там на двое суток, если вдвоем и не спать. Это я умею и это я сделаю.

Он нарисовал на полу кривой круг.

– Вторая: перекинуть тягу обратно, в среднее гнездо. Одна шпилька, четверть часа работы. И вот тут, господа, самое смешное: все, что канцлер девятнадцать лет копил, разом пойдет в город. Он это знает и потому к распределителю меня больше не подпустит.

– А третья? – спросил Ковеш.

– Третья хуже всех, – сказал Богдан и обвел круг вторым кругом. – Если Сердце встанет совсем, само оно не пойдет. Ему нужен пуск. Надо провернуть главный вал под нагрузкой, оборотов десять, ровно, без единого рывка. Тот, кто был до меня, считал: сил сорок, а лучше пятьдесят, и минуты три-четыре подряд.

– Что значит сорок сил? – спросила Тирса.

– Это значит сорок лошадей, впряженных в один вал и тянущих в одну сторону, – сказал Богдан. – Причем не рывками, как тянет живая лошадь, а ровно. В хронике вашей писано, что триста человек ставили на ворот и не вышло. И не выйдет. Живое тянет неровно.

– А неживое?

– А неживое стоит у магистра во дворе, – сказал Богдан. – Восемьдесят лошадей, вал сзади, под ремень. Он это может. Одна беда: он не летает и по лестницам не ходит. Ему нужна дорога вниз, и дорога есть, я ее сегодня видел, ее еще при старом короле пробили под скалой. Шесть локтей в ширину, уклон пологий, волы с плитами ходят.

– Штольня канцелярии, – тихо сказал Ковеш. – Там караул. Двадцать человек днем, восемь ночью, и ворота в три бревна.

– Вот, – сказал Богдан и поставил мелом жирную точку. – Вот наша задача, господа магистры. Не тьму побеждать. Не колдовать. Нам надо провезти трактор через одни ворота.

Тирса Одд подняла голову.

– Ты говоришь об этом, как о починке телеги.

– Так это и есть починка телеги, – сказал Богдан. – Просто телега большая и в ней двести тысяч человек живет.

Расходились под утро, и уходили не все.

Трое встали и ушли сразу, ничего не сказав. Пожилой магистр с юга долго тряс Богдану руку и обещал прислать людей из Стылого Брода, и по глазам его было видно, что он не пришлет.

Четверо остались.

– Значит, так, – сказала Виэлла, и в голосе у нее впервые за двое суток появилась не усталость, а работа. – Мила, сколько ты можешь сделать копий чертежа за ночь?

– Сколько надо, – сказала Мила.

– В Латвели двести четыре Сердца. Начнем с малых: колодцы, мельницы, бани, пекарни. Тирса, ты знаешь смотрителей поименно. Лоб, ты знаешь, кто из них пьет и кто не станет молчать. Мостан, нужны клинья. Много.

– Сколько? – спросил кузнец.

– Двести четыре, – сказала Виэлла. – И еще двести про запас.

Мостан посчитал в уме и присвистнул.

– Это неделя работы на всю кузню. Заказ канцелярии придется отложить.

– Отложи, – сказала Виэлла.

Богдан слушал и почему-то думал не о клиньях, а о том, что вот так же в шестьдесят третьем году в совхоз пришла разнарядка на новые сеялки, и все ругались, а через два года никто уже не помнил, как сеяли раньше.

Мила села рисовать сразу, за верстак, при двух свечах. Богдан сидел рядом и подсказывал: тут разрез, тут стрелку, тут подпиши размер. Девчонка работала быстро, губы у нее шевелились, и к четвертому листу она перестала спрашивать.

– Мастер, – сказала она, не поднимая головы. – А я теперь кто?

– В смысле?

– Ну, я была подмастерье магистра. А чароплетить я не умею. Так я теперь кто?

Богдан подумал.

– Слесарь, – сказал он. – Слесарь третьего разряда. Через год будет четвертый, если не разленишься.

Мила подумала над словом «слесарь», покатала его на языке и осталась довольна.

К рассвету было готово сорок листов.

Виэлла отправила первое письмо еще до полуночи: короткое, на имя короля Ансельма Третьего, с личной печатью магистра Круга, с просьбой о немедленной аудиенции. Отнес его человек Ковеша, надежный, старый, служивший в казне двадцать лет.

Богдан узнал об этом только утром и сказал одно слово. Хорошее, крепкое, гнилушкинское.

– Ты не понимаешь, – устало объяснила Виэлла. – Король может отменить любой указ канцлера одной строкой.

– Магистр, – сказал Богдан. – Королю вашему сколько лет?

– Девятнадцать.

– А растил его кто?

Виэлла открыла рот и не ответила.

Они пришли через час после рассвета.

Не патруль. Королевская гвардия, двадцать человек, в глухих шлемах, и они не стучали и не кричали: просто выбили обе двери разом, переднюю и заднюю, и встали в проемах, перекрыв кузню, как пробкой.

Хорн вошел последним.

Он прошел через кузню медленно, глядя по сторонам, и остановился у верстака, где лежали сорок листов с чертежами. Собрал их, ровно постучал стопкой по столешнице, выравнивая, и сунул за пазуху.

Богдан шагнул было вперед, но два копья легли ему крест-накрест на грудь, и он остановился, потому что был не дурак.

Хорн повернулся и посмотрел на Милу.

Потом взял ее за плечо. Не грубо. Как берут за плечо ребенка, чтобы перевести через дорогу.

– Не трожь! – заорал Тибо и рванулся, и его сбили с ног втроем и держали на полу.

Мила не закричала. Она посмотрела на Богдана через плечо, и в глазах у нее было не «спаси», а совсем другое, деловое: запомни, куда ведут.

Хорн вывел ее во двор.

Уже в дверях он остановился, достал из-за обшлага сложенный вчетверо лист и молча положил его на наковальню, придавив черным граненым штырем.

Богдан развернул.

Буквы были местные, вычурные, и он снова ничего не понял, поэтому лист взяла Виэлла и прочла вслух, ровным мертвым голосом:

– «Девочка будет работать у Петра Кузьмича. У нее хорошие руки, а у меня мало времени и много работы. Ей ничто не грозит, пока ты бегаешь. Приходи, когда надоест. Осмунд Вейл».

И ниже, другим почерком, торопливым, но разборчивым, была приписка в одну строку:

– «Письмо твое, Виэлла, лежит у меня на столе. Гонца не ищи».