Глава 1. Гайку подтянуть, и порядок

Гаечный ключ на «тридцать два» не лучшее оружие против трех десятков людей в мантиях, но ничего другого у Богдана Сошникова под рукой не нашлось.

Еще минуту назад он лежал под своим «Беларусом» посреди раскисшего поля за Гнилушками, костерил подтекающий сальник и мечтал только об одном: дотянуть до гаража, пока гроза не разошлась всерьез. Люба обещала блины с творогом и велела быть к семи. Молния ударила так близко, что в ушах зазвенело, будто по каске ломом заехали. Земля дрогнула. Свет мигнул, синий, холодный, совсем не грозовой, и мир вывернулся наизнанку, как старая брезентовая рукавица.

А теперь он стоял на гладком каменном полу, отполированном до зеркального блеска, под высоченным сводом, расписанным золотом. И трактор его, грязный, честный, с налипшей на протектор гнилушкинской глиной, стоял рядом, чадя соляркой посреди этого дворца, как корова в оперном театре.

Вокруг были люди. Десятки. В длинных одеждах с вышивкой, с посохами, с перстнями в пол-кулака. Они смотрели на Богдана так, будто он свалился с луны. Впрочем, поправил он сам себя, примерно так оно и вышло.

Первым делом Богдан заглушил двигатель. Не из вежливости, а потому что солярки в баке оставалось от силы полбака, литров тридцать пять, и жечь ее вхолостую было бы преступлением при любой погоде и в любом мире.

Тишина после этого сделалась совсем уж нехорошая.

– Демон, – прошелестел кто-то в первом ряду. – Он привел с собой железного демона...

– Тихо, – резко бросила женщина в сером.

Немолодая, прямая как черенок лопаты, с седой прядью через висок. Левую руку она держала прижатой к боку и чуть согнутой, будто та давно разучилась разгибаться до конца.

– Пока никто не паникует, – сказала она. – Стража, если он шевельнется не так, вязать. Но осторожно.

Богдан ее уже не слушал. Потому что за спинами перепуганных чародеев он увидел ЕГО.

Посреди зала возвышалась махина в три этажа, не то котел, не то двигатель размером с водонапорную башню. Медные трубы толщиной в бревно, кольца шестерен, каждая с колесо от трактора, гигантский маховик, которому полагалось плавно вращаться. Вместо этого он дергался, скрежетал и плевался в потолок фиолетовыми искрами. От махины по полу разбегались вырезанные в камне канавки, светящиеся все слабее, будто угли в остывающей печи.

И звук. Этот звук Богдан знал как облупленный. Так стучит движок, у которого вот-вот полетит подшипник.

– Слышь, а чего он у вас так молотит? – спросил Богдан, ни к кому конкретно. – Так же нельзя. Ушатаете вусмерть, потом не соберете.

По залу прокатился общий вздох, будто он выругался в церкви. Женщина в сером прищурилась.

– Ты понимаешь, что говоришь? – медленно произнесла она. – Это Сердце Латвели. Величайшее из творений Зодчих. Ему полторы тысячи лет.

– Да хоть три тыщи, – пожал плечами Богдан. – Железо есть железо. У него подшипник крошится, слышите? Вот этот дробный стук, «дыр-дыр-дыр». И маховик бьет, будто ось повело. Кто у вас за ним следит-то?

Никто не ответил. Зато двое чародеев в одинаковых голубых накидках протолкались вперед, встали плечом к плечу и вскинули посохи. Богдан хотел сказать, что так делать не надо, но не успел.

Из посохов ударили два потока света, белых, с синим нутром, красивых до жути. Маховик на миг замер, синие канавки на полу вспыхнули ярче, чем прежде, и весь зал залило чистым дневным светом.

А потом свет погас. Не потускнел, а именно погас, разом, как задутая свеча. Канавки на полу стали темнее, чем были до этого. Скрежет из недр махины сделался тоньше и злее. Пахнуло горелым.

Один из чародеев в голубом сел на пол там, где стоял. Просто подломился в коленях и сел, и лицо у него было мокрое и старое, хотя минуту назад он казался ровесником Богдана.

– Уведите Дареша, – не оборачиваясь, сказала женщина в сером. – И позовите лекаря. Он отдал больше половины.

Двое стражников подхватили сидящего под руки и поволокли к дверям. Сапоги его волочились по зеркальному полу и оставляли две тусклые полосы.

– Во-от, – сочувственно протянул Богдан, глядя им вслед. – Газку добавили, а причину не убрали. Так вы его точно угробите. И машину, и парня.

– И что предлагаешь ты, пришелец? – женщина шагнула вперед, и стража расступилась перед ней, как вода. – Заклясть его силой воли? У тебя нет ни искры. Я чую людей за версту. В тебе пусто, как в колодце без дна.

– Ну, искры у меня, может, и нет, – Богдан подкинул ключ и поймал его за холодную сталь. – Зато руки есть. Дайте гляну, а? Хуже уже не сделаю, оно и так на ладан дышит.

Она смотрела на него долго. Богдан за свою жизнь навидался таких взглядов у председателей, у механиков МТС и у тещи: взгляд человека, который считает убытки и уже понял, что считать нечего.

Потом за спиной у нее раздался особенно противный «хрясь», из недр махины повалил белый пар, и где-то наверху отвалилась и с грохотом покатилась вниз медная накладка. Толпа шарахнулась к стенам.

– Иди, – сказала женщина. – Но клянусь, если это уловка...

Богдан уже не слышал.

Он шел к махине той особой походкой, какой механик подходит к больной технике: не спеша, слушая, принюхиваясь. Так подходят к чужому комбайну на краю поля, когда хозяин стоит рядом и дышит в затылок, а ты еще ничего не знаешь и потому пока молчишь.

Он обошел махину кругом. Провел ладонью по теплой меди, отдернул: горячо. Постучал по кожуху костяшкой, послушал, как отзывается. Наверху звенело сухо и правильно, а вот внизу, у самого пола, звук уходил в глухое, ватное, будто там что-то лежало и мешало.

Пахло тоже неправильно. Пахло горячим железом, чуть-чуть гарью и совсем немного тем сладковатым духом, какой бывает от подгоревшей смазки.

Богдан присел на корточки, лег на бок прямо на драгоценный пол и заглянул в нишу, где под кожухом кольцевала шестерня главного вала.

И присвистнул.

– Опа. Вот оно, голубчики.

В зубьях шестерни, аккурат между ней и сектором, торчал обломок штыря: короткий, граненый, будто нарочно вбитый. Из-за него шестерня не могла провернуться до конца, срывалась, лупила по соседним зубьям, оттого и стук, и биение, и весь этот адский концерт.

Магия тут была ни при чем. Кто-то просто загнал в исправную машину железную занозу.

– У кого масло есть? – не оборачиваясь, спросил Богдан. – Или жир какой. Сало, там. И тряпку.

Ответом ему было молчание, в котором отчетливо слышалось, как тридцать взрослых людей соображают, не оскорбление ли это святыни.

Потом от колонны отделилась вихрастая девчонка лет пятнадцати в прожженном фартуке, шустро прошмыгнула мимо чародеев, сунула Богдану склянку с чем-то густым и золотистым, а следом ветошь, чистую, аккуратно сложенную. И тут же отскочила на два шага, но не дальше.

Богдан понюхал склянку, хмыкнул.

– Сойдет.

Он капнул на зубья, подождал, пока протечет вниз, и поддел обломок ключом. Раз, другой. Заноза не шла, вбита была на совесть, и по тому, как металл не давал ни на волос, Богдан понял: били кувалдой, и били тот, кто знал, куда бить.

Он уперся ногой в кожух, крякнул по-мужицки от души и рванул.

Штырь вылетел и зазвенел по камню.

Богдан подхватил маховик за спицу, подал назад, поймал момент, качнул вперед, и махина, будто вздохнув полной грудью после долгого удушья, мягко провернулась. Раз. Другой. Стук пропал.

Канавки на полу налились ровным синим светом. Свет пошел от махины волной, добежал до стен, поднялся по колоннам и залил свод, и золото на своде вспыхнуло так, что кто-то в толпе вскрикнул. Гигантский маховик разошелся плавно, без единого дерганья, и по всему залу поплыл низкий, довольный гул. Так гудит справная техника, которой наконец дали работать как положено.

Богдан вытер руки о комбинезон и обернулся.

В зале стояла мертвая тишина. Тридцать самых сильных чародеев королевства смотрели на грязного мужика с ключом так, будто у них на глазах воскресили покойника.

Женщина в сером подошла к светящимся канавкам, опустилась на корточки, коснулась их пальцами. Держала долго. Потом подняла на Богдана глаза, и в них было что-то, чему он не сразу нашел название.

Не страх. Не восторг. Ужас.

– Это невозможно, – тихо сказала она. – Ты оживил Сердце. И не влил в него ни капли искры.

– Да на что мне ваша искра, – Богдан снова пожал плечами и сунул ключ в карман. – Тут гайку подтянуть, занозу выдернуть, и порядок. Дело нехитрое.

Он поднял с пола обломок штыря, обтер о штанину и покрутил в пальцах. Железка была нехорошая. Темная, почти черная, с синеватым отливом на сколе, а грани у нее шли не как у кованого прутка, а ровные, будто пруток тянули через фильеру.

– Вы мне лучше скажите, – сказал Богдан. – Обратно-то до Гнилушек как? А то меня жена к ужину ждет.

Женщина в сером не ответила. Она смотрела на его руку.

– Покажи, – потребовала она.

Богдан протянул обломок. Она взяла его так осторожно, будто это была не железяка, а живая гадюка. Повертела перед глазами. Поднесла к светящейся канавке и повернула сколом к свету.

И побледнела.

– Ковеш, – позвала она, не оборачиваясь. – Подойди.

От дальней стены прошел лысый человек в зеленой мантии, тот самый, что все это время просидел в углу и не проронил ни звука. Мантия на нем была не простая: по подолу шли золотые письмена, и они мерцали в такт его дыханию. Он взял железку двумя пальцами, поднес к глазам, лизнул скол языком, поморщился.

– Темная ковка, – сказал он. – Такую тянут только за Перевалом. Морана.

– Морана уже триста лет не торгует с королевством, – ровно произнесла женщина в сером.

– И никогда не поставляла нам металл, – согласился лысый. – Даже когда торговала.

– Погодите, – Богдан нахмурился и вытер ладонь о ладонь. – Вы хотите сказать, что эту штуку кто-то нарочно вбил? Чтобы махина ваша сломалась?

Никто не ответил. Но ответ читался на каждом лице, и лица эти вдруг перестали смотреть на Богдана и начали смотреть друг на друга.

– Твою ж дивизию, – выдохнул Богдан. – У вас тут что, диверсия? Прямо в Сердце города?

– Тише, – лысый поднял руку. Ладонь у него была широкая, тяжелая, совсем не чародейская. – Здесь тридцать человек. И я не знаю, кому из них можно верить.

Он сказал это негромко, но зал услышал. И зал начал медленно, незаметно расходиться: люди в мантиях отступали друг от друга на полшага, на шаг, будто между ними вдруг сделалось холодно.

Женщина в сером выпрямилась.

– Дареш и Тимон били в Сердце силой, потому что я приказала, – сказала она в пустоту. – Дареш едва не умер. Я тридцать лет говорила Кругу, что машины стареют и что это судьба, с которой не спорят. – Она посмотрела на обломок в своей ладони, как смотрят на приговор. – Тридцать лет.

– Ну, вы себя-то не грызите, – сказал Богдан. – Я тоже раз полгода искал, отчего у меня движок перегревается. Термостат, зараза, заклинил. Полгода. А потом два рубля и полчаса работы.

Она подняла голову.

– Как тебя зовут, пришелец?

– Богдан Сошников. Тракторист.

– Магистр Виэлла Тонн, – она чуть наклонила голову. – Круг Сердец. А это магистр Игнат Ковеш, наш казначей.

– Очень приятно, – сказал Богдан. – Так что там насчет дороги домой?

Виэлла открыла рот, и Богдан по одному этому вдоху понял, что ответ ему не понравится.

Ответить она не успела.

Двери в дальнем конце зала распахнулись, и внутрь ввалился парень в мокром плаще, без шапки, с прилипшими ко лбу волосами. Он бежал так, что на зеркальном полу его занесло, и он проехал последние три шага боком.

– Магистр! – крикнул он через весь зал, и голос у него сорвался. – Большое Сердце! Оно потеряло четверть оборота, магистр! Смотрители считали трижды, за час до полудня было двадцать восемь, сейчас двадцать один!

Гул за спиной у Богдана шел ровно и мощно, как ни в чем не бывало.

Виэлла Тонн сжала обломок черного штыря в кулаке так, что побелели костяшки, и Богдан увидел, как ее скрюченная левая рука наконец разогнулась.