Глава 6. Сто крон за тракториста

Первой заговорила баба с двумя ведрами.

– Сто крон, – сказала она задумчиво, глядя на лист с печатью. – Это, стало быть, корова и телка. И еще на крышу останется.

Очередь у колодца молчала. Человек тридцать, все с посудой, все злые с утра. Богдан стоял на краю люка, мокрый по пояс, с сумкой инструмента на плече, и очень отчетливо понимал, что бежать некуда: площадь была одна, выходов четыре, и в каждом уже кто-нибудь стоял.

Мила потихоньку стянула с плеч Виэллы серую мантию Круга и накинула сверху свой прожженный фартук. Получилось смешно и не помогло.

– Люди добрые, – начала Виэлла.

– Молчи, магистр, – не оборачиваясь, сказал Богдан. – С ними я поговорю.

Он спрыгнул с камня, подошел к бабе с ведрами и посмотрел в ее ведра. Ведра были пустые.

– Давно стоите? – спросил он.

Баба открыла рот, чтобы сказать что-нибудь про сто крон, и вдруг сказала совсем другое:

– С третьих петухов. Вон, четвертым иду. Тут теперь на ведро полчаса, а нам к обеду стирать.

– Раньше сколько шло?

– Раньше нальешь и иди, – сказал старик с коромыслом. – Раньше из желоба била в руку толщиной. А сейчас цедит, как дед на морозе.

Богдан поднял голову.

Водокачка стояла тут же, на площади: приземистая круглая башня из старого камня, с деревянным желобом, из которого в каменную чашу текла тонкая, в палец, струйка. Внутри башни что-то шлепало. Неровно.

Богдан послушал этот шлепок. Раз, два, пауза, три, длинная пауза, четыре.

– Кто у вас тут смотритель?

– Ну я, – отозвался от стены сухой старик в вытертой синей хламиде.

Он сидел прямо на земле, привалившись к башне, и держал в руках тряпицу. Тряпица была в бурых пятнах. Богдан таких стариков видел много: в Гнилушках так сидел дед Матвей, сварщик, у которого от легких осталась половина.

– Заправляешь?

– Каждое утро, – сказал старик. – И еще в полдень, если совсем плохо. Я, мил человек, тут сорок лет заправляю. Меня Сивым кличут.

– И сколько тебя еще хватит?

Сивый посмотрел на свою тряпицу, аккуратно свернул ее пятнами внутрь и убрал за пазуху.

– До снега, – сказал он спокойно.

Богдан скинул сумку на землю.

– Открывай башню.

– Туда нельзя, – сказал Сивый. – Устав.

– Мужик, – сказал Богдан, – тебе до снега. Мне до вечера. Открывай.

Старик посидел еще секунду, потом крякнул, поднялся и полез за ключом.

Внутри было тесно, сыро и темно. Малое Сердце водокачки оказалось с добрую печь: короб, наверху качалка вроде коромысла, от нее шатун вниз, к поршню в колодезном стволе. Все просто, как насос на ферме, и Богдан обрадовался этой простоте, как земляку.

Он положил ладонь на короб. Теплый, но неровно: с одного бока горячий, с другого чуть живой.

– Свету дайте.

Мила уже совала ему в руки чей-то фонарь.

Богдан снял четыре клина с верхней крышки, поддел, приподнял. Крышка была тяжелая, ее вдвоем с Милой еле сдвинули набок.

И он сразу увидел все.

Внутри стоял тот же самый узел, что и в большой машине, только в двадцать раз меньше: шибер, прижатый клином, и шестерня привода на валу.

Клина не было. Гнездо под него было пустое и чистое, без ржавчины: значит, вынули недавно, месяца три назад, не больше.

А в зубьях шестерни, между ней и сектором, торчал короткий черный граненый штырь.

Богдан вылез из башни, держа этот штырь двумя пальцами, и поднял его над головой, чтобы видела вся площадь.

– Люди! – сказал он громко. – Вот эта штука сидела у вас в водокачке. Из-за нее вода идет в палец, а дед ваш кровью харкает каждое утро. Ее туда воткнули руками. Не Зодчие. Не судьба. Руки.

Площадь придвинулась.

– Кто воткнул? – крикнул кто-то.

– Вот это, – сказал Богдан, – я как раз и выясняю. За что мне обещают сто крон. Вон, на стенке висит.

Он сунул штырь в карман, повернулся к Сивому.

– Клин нужен. Стальной, вот такой, с ноготь, с уклоном на палец. У кого тут кузня рядом?

– Так закрыта кузня, рано, – растерялся Сивый.

– Дай подкову, – сказал Богдан. – Любую. И молоток.

Подкову ему принесли через минуту, вместе с молотком, зубилом и наковаленкой, на которой сапожник правил гвозди. Богдан рубил, грел на углях из жаровни пирожницы, снова рубил, правил напильником и мерил на глаз, приставляя к гнезду. С четвертого раза клин сел.

Он выбил штырь из шестерни, выгреб из-под нее черную кашу, качнул коромысло рукой, послушал и качнул еще.

Насос сделал: тук, тук, тук, тук. Ровно.

Струя из желоба ударила в каменную чашу так, что во все стороны полетели брызги, и первая баба, стоявшая с ведром, вымокла до нитки и заорала от неожиданности.

Через три удара сердца заорала вся площадь.

Богдан вылез, сел на порог башни и стал вытирать руки о тряпку. Он очень устал, и ему очень хотелось есть.

Сивый стоял рядом и смотрел на струю.

– Мне сегодня не надо заправлять? – спросил он.

– Не надо.

– А завтра?

– И завтра. Вообще не надо, дед. Она сама теперь. Ты в нее сорок лет свое здоровье лил, а у нее просто клина не было и заноза в зубе.

Сивый постоял, потом сел рядом на порог, потому что ноги у него, кажется, перестали держать.

– Сорок лет, – сказал он.

Он не плакал. Просто сидел и смотрел на воду.

Стражу привели к полудню.

Богдана к тому времени успели три раза накормить, дважды перевязать разбитую о крышку руку и один раз попытаться утащить чинить швейную машинку, которой в этом мире быть не могло, но которая почему-то была: тяжелая, чугунная, с ножным приводом. Богдан не удивился уже ничему.

Патруль вошел на площадь с востока, восемь человек. Впереди шел рыжий Тибо Крак, и щит у него был на локте, и лицо у него было такое, что Богдан сразу все понял.

Толпа притихла и сдвинулась плотнее.

– Именем короля, – начал Тибо и остановился.

Он смотрел на струю из желоба. Струя била в чашу и переливалась через край, и по площади уже расползлась широкая лужа, в которой сидели, шлепая ладонями, двое малышей.

– Тибо, – тихо сказал Богдан. – Не тяни. Тебе приказ дали, ты его выполняй.

– Приказ, – согласился Тибо. – Мне сказали, что ты поджег королевские чертоги и испортил Сердце.

– Я его починил. Оба раза.

– Я вижу, – сказал Тибо.

Он посмотрел на своих. Восемь человек стояли за его спиной и очень внимательно изучали мостовую.

– Слышь, мастер, – сказал рыжий громко, на всю площадь. – А правда, что за тебя сто крон дают?

– Правда.

– Ага, – сказал Тибо. – А правда, что если я тебя сдам, то к вечеру вот эта вода снова станет в палец?

Богдан пожал плечами.

– Ну, не сразу. Через месяц. Кто-нибудь придет и вставит новую занозу.

Тибо кивнул, как будто ему подтвердили давнюю догадку. Потом развернулся к патрулю и заорал так, что дрогнули голуби на крыше:

– Не он! Слышали? Приметы не сходятся! В листе писано «чужеземец в черном плаще, худой, с посохом»! Вы тут видите посох? Я не вижу! Обходим квартал!

– Тибо, там писано «в комбинезоне», – робко сказал кто-то из строя.

– Я тебе сейчас покажу комбинезон! – рявкнул рыжий. – Кругом! Шагом!

Патруль ушел с площади так быстро, будто за ним гнались.

Сам Тибо вернулся через час, один, в простой куртке поверх кольчуги, и привел их задами, через дровяные дворы, к королевской кузне.

– Я не герой, – сказал он по дороге, глядя себе под ноги. – Ты, мастер, не думай. Я про награду думал, всю дорогу думал. У меня жалованье четыре кроны в месяц.

– И чего надумал?

– А того, что у меня сестра в Ольховце, – сказал Тибо. – И у нее двое. И если ваша большая машина встанет, то у них там вода в кадке замерзает уже сейчас. За сто крон я коня куплю. А сестре что, коня в печку класть?

Шли долго, дворами.

Богдан впервые увидел Латвель не из окна дворца, а вблизи, и увиденное ему не понравилось.

Город остывал. Это было видно по мелочам, которые складывались в одно. В окнах вторых этажей вместо стекол торчали доски: стекло вынимали и закладывали, чтобы держало тепло. Из труб шел дым, хотя до холодов оставалось еще недели три и топить в это время тут никогда не топили. У лавки старьевщика во дворе была свалена мебель, хорошая мебель, резная, и мужик в приличном кафтане деловито рубил колуном подлокотник у кресла.

На перекрестке стояла очередь. Длинная, молчаливая, с узлами и детьми.

– Это куда? – спросил Богдан.

– За подорожной, – сказал Тибо. – На юг уходят. Уже второй месяц. Кто может, тот съезжает.

– И много уходит?

– Кто ж их считает.

Дальше был спуск, широкий, мощеный крупным камнем, и по нему навстречу поднималась упряжка из шести волов, тянувшая низкую платформу на катках. На платформе лежали каменные плиты. Волы шли тяжело, погонщик орал, и колеса гремели так, что Богдан не сразу расслышал собственный вопрос.

– А это откуда везут?

– Из-под скалы, – сказал Тибо. – Там штольня. Ее еще при старом короле пробили, когда водовод вели. Уклон пологий, повозка идет.

Богдан остановился.

Он смотрел на дорогу под ногами. Камень, разбитый колесами, колея, натертая до блеска. Ширина хода, судя по повозке, локтей шесть. Уклон он прикинул на глаз: если платформа с волами идет, значит, не круче одного к шести.

Один к шести. По такому уклону «Беларус» пойдет и вверх, и вниз. Вниз даже проще, только тормози.

– Тибо, – сказал Богдан очень спокойно. – А куда эта штольня приводит?

– К нижним чертогам, – сказал рыжий. – Только туда не ходи, там ворота и караул. Канцелярские работы, посторонним нельзя. Мастер? Ты чего встал?

– Ничего, – сказал Богдан и пошел дальше. – Ничего, боец. Дорогу увидел.

Мостан открыл им заднюю дверь кузни, не сказав ни слова, и так же молча запер за ними засов.

В кузне было темно, жарко и хорошо. Пахло углем и окалиной. Виэлла села к горну и протянула к теплу свою скрюченную руку. Мила немедленно уснула, свернувшись на куче мешков.

Богдан выложил на верстак все, что у него было: черный штырь из водокачки, тетрадь Барсукова, две медные пластины и разводной ключ с клеймом «ЗиМ».

Мостан взял штырь, глянул на скол, отложил.

Взял разводной ключ.

И вот тут старый кузнец изменился в лице.

– Я знаю эту вещь, – сказал он. – Я ее видел. Лет пятнадцать назад, я тогда еще подручным был. Приходил человек, старый, чужой, говорил плохо, все слова не те. Он принес такой ключ и просил сделать второй, точно такой же. Мы не смогли. Червяк не вышел, резьба косая.

– И что человек?

– Ушел, – сказал Мостан. – А через месяц пришел заказ из канцелярии, и в нем эта же резьба, чертежом. Мы делали.

Он положил ключ на верстак и вытер ладони о фартук, хотя ладони были сухие.

– Мастер, – сказал он. – Ты меня выслушай сейчас, а потом бей, если захочешь.

– Слушаю.

– Два года назад канцелярия стала заказывать у нас мелочь. Шпильки точеные, с фаской, левой резьбы. Двести штук. Клинья гнездовые, сто двадцать. Кольца прижимные. Все по чертежам, чертежи приносил их человек, забирал сразу. Платили щедро. Я радовался. У меня двенадцать подручных, мастер, их кормить надо.

Виэлла подняла голову от горна.

– Двести шпилек, – сказала она. – Мостан, в Латвели двести Сердец. Больших и малых, вместе с колодцами и мельницами. Двести четыре, если точно.

Кузнец молчал.

– Ты ковал занозы для всего города, – сказала она.

– Я ковал шпильки, – сказал Мостан. – По королевскому заказу. С печатью.

Он повернулся, снял с гвоздя толстую книгу в кожаном переплете, засаленную по краям, полистал и вырвал страницу. Просто взял и вырвал, коротко, как рвут гнилой зуб.

– Последняя строка, – сказал он, положив лист перед Богданом. – Заказ этого месяца. Мила, девка, прочти ему.

Мила проснулась мгновенно, как просыпаются подмастерья, села, потерла глаза и взяла лист.

– «Кольцо стяжное, одиннадцать локтей в поперечнике, сборное, двенадцать сегментов, сталь темная давальческая, – прочла она. – Сборка на месте силами заказчика. Срок исполнения: до Долгой ночи».