ГЛАВА 8. Ремонт по-нашему

Тверд махнул рукой в сторону узкой лестницы, ведущей в подвал. Бор, молодой гном в прокопченном фартуке, уже ждал внизу, перебирая какие-то железки на верстаке. Кирен поплелся за мной, зевая и потирая глаза.

Подвал оказался мастерской — заваленной инструментом, чертежами, деталями. Пахло маслом, металлом и магией — тем самым озоном, который уже въелся в ноздри. В углу громоздился нивелир.

— Ничего себе агрегат, — присвистываю я, обходя его вокруг.

Нивелир огромный — бронза, шестеренки, магические кристаллы, вставленные в гнезда. Часть шестеренок застыла, некоторые искрили, из щелей шел легкий дымок. Пахло горелой проводкой.

— Он измеряет магические колебания почвы, — Бор подскочил ближе, затараторил, размахивая руками. — Если сломан, мы не можем оценить недвижимость. Совсем. Вообще. Клиенты злятся, заказы стоят, Тверд ругается.

— Вижу, — киваю, разглядывая кристаллы. Один из них, самый крупный, был темным, мутным, с трещиной посередине. — Похоже, этот перегорел.

— Это кристалл стабильности, — Бор заглянул через плечо. — Магический предохранитель. Если магия скачет, он сгорает первым. Но запасных нет, ждать месяц, пока из столицы привезут.

— Месяц?

— Ну да. А мы без работы. И вы без акта.

Ситуация дрянь. Стою, смотрю на кристалл, на паутину трещин, на темную муть внутри. Бор рядом переминается с ноги на ногу, ждет. Кирен в углу нашел ящик, сел, достал из кармана пилочку и принялся чистить ногти. Магия на кончиках пальцев искрила слабо, но он не обращал внимания.

— Ладно, — говорю. — Думать будем. Может, чем-то заменить можно?

— Чем? — Бор развел руками. — Это ж магия. Без кристалла никак.

Ковыряюсь в памяти, перебираю варианты. Лампочка? Проводка? Перемычка? Кристалл похож на цоколь от лампы накаливания — формой, размером. Если подумать...

— Осторожно! — кричу, но поздно.

Кирен, чистивший ногти, случайно направил магию в сторону нивелира. Слабый разряд ударил прямо в перегоревший кристалл. Тот на секунду вспыхнул ярко-белым, засветился ровно, шестеренки дернулись, крутанулись раз-другой... и погасли. Кристалл почернел окончательно, трещина пошла дальше.

— Ой, — Кирен поднял голову. — Извините.

— Ты! — подлетаю к нему. — Не лезь! Ты все ломаешь!

— Я случайно, — он спрятал пилочку, поднял руки. — Хотел помочь.

— Помочь он хотел! — Барсик высунулся из рюкзака, который я так и не сняла. — Елизавета, этот маг — ходячая катастрофа. Надо его к дракону приставить, чтобы нейтрализовать.

— Сам ты катастрофа, — огрызнулся Кирен.

— Тише, — останавливаю их. — Дайте подумать.

Смотрю на кристалл. Он теперь совсем мертвый. Даже не почерневший — черный, как уголь. Но форма... форма та же. Цоколь. Резьба. Если найти лампочку с таким же цоколем...

Стою, смотрю на почерневший кристалл. Кирен затих в углу, Барсик высунулся из рюкзака, Бор переминается с ноги на ногу. Тишина, только шестеренки нивелира поскрипывают остывая.

— Ладно, — говорю. — Есть одна мысль.

Лезю в рюкзак. Барсик недовольно ворчит, переступает лапами, но я уже роюсь в недрах, где храню всякое барахло. Паспорт, флешка, блокнот, сломанный наушник, запасные носки... и лампочка. Обычная, автомобильная, на двенадцать вольт. Купила когда-то про запас, сунула и забыла.

Достаю, верчу в пальцах. Цоколь похож — форма, размер, резьба. Почти один в один.

— Это что? — Бор подскочил ближе, уставился на лампочку. — Без магии? Не работает.

— Сейчас проверим, — подхожу к нивелиру.

Кирен оживился, поднялся с ящика, подошел ближе. Барсик вылез из рюкзака, запрыгнул на верстак, уселся поудобнее — наблюдать.

Выкручиваю остатки кристалла. Он сыплется в ладонь черной пылью, мажет пальцы. В гнезде осталась резьба, чистая, блестящая. Вкручиваю лампочку. Идет туго, но идет. До конца, до упора.

— Ну? — Бор замер, дышать перестал.

Включаю питание. Ничего.

— Не работает, — выдыхает Кирен. — Я же говорил, магия нужна.

— Подожди.

Смотрю на лампочку. Она холодная, темная. На всякий случай проверяю контакты — может, окислились? Нет, чистые. Тогда что?

— А напряжение какое? — спрашиваю у Бора.

— Чего?

— Ну, ток, магия, энергия. Сколько вольт?

Бор хлопает глазами. Кирен пожимает плечами.

— В смысле, какая сила магии? — переформулирую.

— А, — Бор оживился. — Стандартная. Для кристаллов стабильности — двенадцать магических единиц.

— Двенадцать вольт, — бормочу. — Идеально.

Кручу регулировку на нивелире, сбрасываю настройки до заводских. Потом включаю питание снова.

Лампочка загорается. Ровным белым светом, без мигания, без искр. Просто горит, как дома, как всегда.

— О, — говорит Бор.

Шестеренки нивелира дергаются, начинают крутиться. Медленно, потом быстрее, потом ровно, без перебоев. Стрелки на циферблатах прыгают, устанавливаются, показывают какие-то цифры. Прибор ожил.

— Работает, — шепчет Бор. — Чудо... иномирная техника... работает!

— Работает, — выдыхаю я.

Кирен подходит ближе, трогает лампочку пальцем — горячо, отдергивает руку.

— Она греется, — удивленно.

— Лампочки греются. Это нормально.

Бор в восторге прыгает вокруг нивелира, заглядывает под каждую шестеренку, трогает стрелки, что-то бормочет.

— Елизавета, — Барсик с верстака смотрит на меня с кошачьей гордостью. — Ты только что совершила технологическую революцию. Теперь гномы будут бегать за тобой и просить лампочки. Акции вырастут.

— У меня она одна, — остужаю его пыл.

— Одна, но какая. — Кот облизывается. — Теперь ты в их глазах — почти божество. Маг, который чинит магию без магии.

— Я не маг.

— Для них — маг.

Бор наконец отлипает от нивелира, подбегает ко мне, хватает за руку:

— Гениально! Просто гениально! А где такие... ну... лампочки продают?

— В моем мире. Но до него далеко.

— Жаль, — он вздыхает, но потом снова оживляется. — А можно я посмотрю? Потрогаю?

— Валяй.

Бор осторожно, двумя пальцами, трогает лампочку, заглядывает внутрь, пытается разглядеть нить накала. Свистит, цокает языком.

— Чудо, — повторяет он. — Чудо инженерной мысли.

Кирен садится обратно на ящик, смотрит на меня с уважением:

— Ты реально молодец. Я б не додумался.

— Ты бы еще одну магию туда пульнул, — бурчит Барсик. — И добил прибор окончательно.

— Я же извинился.

— Извинениями магию не починишь. А лампочкой — вон, починили.

Бор наконец отрывается от нивелира, подходит ко мне серьезный:

— Я сейчас к Тверду пойду, расскажу. Он не поверит. Но вы молодцы. Акт ваш будет. Обещаю.

— Спасибо, — улыбаюсь. — Мы пока тут посидим, подождем.

Бор убегает, топает по лестнице вверх. Тишина. Только нивелир гудит ровно и лампочка светит белым.

— Барсик, — говорю.

— Мяу?

— Мы молодцы.

— Мы — да, — он щурится. — А этот маг — балласт. Но балласт полезный, я уже говорил.

Кирен фыркает, но спорить не лезет. Только пилочку достает и снова принимается за ногти.

Бор убежал, топая по лестнице так, что сыплется пыль с потолка. Сидим в мастерской, слушаем гул нивелира. Лампочка горит ровно, белым светом, шестеренки крутятся без перебоев.

— Красиво, — Кирен кивает на прибор. — Работает как часы.

— Как лампочка, — поправляет Барсик. — Без магии, зато с умом.

Сверху шаги — тяжелые, уверенные. Не Бор — кто-то массивнее, солиднее. Тверд спускается в мастерскую, останавливается на последней ступеньке, смотрит на нивелир. В руках дымится трубка, дым колечками поднимается к потолку.

— Бор рассказал, — говорит он. — Не поверил сначала. Пришел проверить.

Подходит к нивелиру, обходит вокруг, трогает лампочку пальцем — горячо, но он не отдергивает, терпит, разглядывает.

— Иномирная техника, — бормочет. — Без магии. А работает.

— Работает, — подтверждаю.

Тверд выпрямляется, смотрит на меня. Взгляд тяжелый, но не злой — оценивающий.

— Молодец, иномирянка. Слово держу.

Достает из-за пазухи свиток, разворачивает на верстаке. Бумага плотная, с водяными знаками, уже заполненная. Осталось только подпись и печать.

— Акт оценки недвижимости, — Тверд макает перо в чернильницу, ставит размашистую подпись. Потом достает печать — тяжелую, бронзовую, с гербом гильдии. Греет над трубкой, прижимает к бумаге. Воск шипит, застывает.

— Держи.

Протягивает мне свиток. Беру, чувствую вес — не бумага, а целая история. Теплая еще от печати.

— Спасибо, — говорю от души. — Выручили.

— Это ты выручила, — Тверд выпускает колечко дыма. — Нивелир месяц стоял, заказы копились. А ты за час починила.

— Не за час, — уточняю. — Но приятно.

— Ладно, — Тверд прячет трубку в карман фартука. — Бывайте. Но это еще не все.

— В смысле?

— Акт нужно заверить в Городской Управе. У них своя печать должна стоять. Без нее документ недействителен.

— И что? — Кирен подходит ближе. — Обычная процедура?

— Обычная, — Тверд криво усмехается. — Только у них сейчас... э... свои проблемы.

— Какие?

— Сбой, — гном разводит руками. — Документы там ожили. Летают по кабинетам, как птицы. Секретарши с сачками бегают, ловят. Начальник под столом сидит, потому что его стол под потолком парит. Бардак полный.

— Ожили? — переспрашиваю.

— Ну да. Магия, сбой, фиолетовое небо. Вы разве не в курсе?

— В курсе, — вздыхаю. — Еще как в курсе.

Григорий, который все это время торчал в дверном проеме мастерской — голова внутри, туловище снаружи — встрепенулся:

— Я могу помочь! Я бабочек ловил, научу!

Тверд поворачивается к дракону, смотрит на него, на бабочек, которые вылетают из ноздрей при каждом выдохе.

— Ты лучше просто постой у входа, — говорит он. — Пугай чиновников. Чтобы быстрее работали.

— Пугать? — Григорий обиженно насупился. — Я не пугалка. Я дракон.

— Вот именно. Дракон у входа — лучший ускоритель документооборота. Чиновники, как увидят тебя, мигом все подпишут и убегут.

— А если не убегут?

— Тогда дыхни на них. Бабочками. Они испугаются красоты.

Григорий задумывается, потом довольно урчит:

— Идет. Я согласный.

Барсик спрыгивает с верстака, подходит к дракону, садится у его лапы:

— Дракон — как элемент ускорения документооборота. Инновация. Никто до такого не додумался.

— Правда? — Григорий гордится.

— Чистая правда. Будешь первым драконом-бюрократом.

— Я согласный, — повторяет он.

Тверд усмехается в бороду, закуривает трубку снова:

— Идите уже. А то до вечера не управитесь. В Управе сейчас самый сок — днем документы активнее летают.

— А ночью? — спрашиваю.

— Ночью спят. Как и положено бумагам.

Прячу акт в рюкзак, застегиваю на все замки. Барсик забирается на плечо, Григорий вытаскивает голову из проема, Кирен поправляет мантию.

— Пошли, — командую. — В Управу. За печатью.

— И за порядком, — добавляет Барсик. — Бюрократическим.

Григорий урчит, от урчания дрожит пол. Мы выходим из гильдии, поднимаемся по лестнице, вываливаемся на улицу. Фиолетовое небо над головой, гномы шарахаются в стороны, дети бегут за нами, кричат:

— Дракон! Дракон с бабочками!

— Я знаменитый, — довольно говорит Григорий.

— Потерпи, — прошу. — Слава имеет цену.

— Какую?

— Бабочек больше будет.

— Я согласный.

Григорий остается у входа — пугать чиновников, как велел Тверд. Садится прямо на мостовую, складывает крылья, бабочки вьются вокруг него разноцветным роем. Прохожие шарахаются, но без паники — привыкли уже к фиолетовому небу и летающим документам.

Мы с Киреном толкаем тяжелые двери. Дуб тяжелый, петли визжат, но поддаются. В лицо ударяет теплый воздух, пахнущий бумагой, пылью и магией.

Внутри — хаос. Летающие папки носятся по коридору, как стая взбесившихся птиц. Одни пикируют вниз, другие взмывают под потолок, третьи кружат на месте, не могут выбрать направление. Крики, топот, хлопанье дверей. Чиновники с сачками бегают за документами, прыгают, падают, встают и снова бегут.

Мимо пролетает папка с надписью «Важное». Кирен поворачивается, хочет увернуться, но не успевает. Папка бьет его по голове, рассыпается, листы разлетаются в разные стороны.

— Ой, — он трет затылок. — Больно.

— Живой?

— Вроде.

Пробираемся дальше. Под ногами хрустят бумаги, шуршат, цепляются за подошвы. Где-то слева чиновник залез на шкаф и ловит сачком документы, как бабочек. Справа женщина в форменном платье висит на люстре, пытается достать папку, застрявшую между плафонами.

— Вы к кому? — подбегает к нам секретарша, запыхавшаяся, взлохмаченная. Сачок в руке дрожит, с него капает — то ли клей, то ли вода. — Быстро! А то сейчас второй заход начнется! Они, когда устают, на пол падают, а потом с новой силой взлетают!

— Нам печать нужна, — Кирен достает акт, разворачивает, показывает. — Заверить документ.

— К начальнику! — машет она на дверь в конце коридора. — Там! Но у него стол летает! И стул! И ковер!

— Ковер?

— Ковер летает! Под потолком! Мы уже три часа его снять не можем!

Спасибо, — бросаю на бегу.

Дверь начальника распахнута настежь. В кабинете — та же вакханалия, только в квадрате. Стол парит под потолком, медленно вращаясь. Стул приклеился к люстре, раскачивается. Ковер — огромный, с узорами — висит в углу, как летучая мышь. Бумаги кружат по комнате, сталкиваются, разлетаются.

Начальник — толстый дядька в мундире с золотыми пуговицами, лысина блестит в свете магических ламп — сидит под столом. Буквально. Залез под парящий стол и сидит на корточках, прикрывая голову руками. Вид у него жалкий, мундир помят, на лысине — бумажка прилипла.

— Извините, — говорю, перешагивая через ворох бумаг у порога. — Нам бы печать поставить.

Начальник выглядывает из-под стола, смотрит мутными глазами. Узнать в нем главного чиновника города можно только по золотым пуговицам.

— Печать? — голос хриплый, испуганный. — Печать на подоконнике! Но она тоже летает! Вон, глядите!

Смотрю на подоконник. Печать — тяжелая, металлическая, с гербом города — действительно летает. Медленно парит туда-сюда, как дирижабль. Описывает восьмерки, застывает на месте, снова плывет.

— Барсик, — шепчу.

Кот на плече напрягся, уши торчком, глаза прищурены.

— Вижу, — отвечает он тихо. — Стратегическая задача. Сейчас решим.

Он спрыгивает с плеча, мягко приземляется на четвереньки, крадется к подоконнику. Я за ним, стараясь не наступать на бумаги. Кирен замирает у входа, не знает, помогать или не мешать.

Барсик подбирается к краю подоконника, оценивает траекторию. Печать парит метрах в двух от него, медленно, плавно. Кот прыгает.

В воздухе он разворачивается, лапы вытягивает вперед, хватает печать. Но та тяжелая — тянет его вниз, к полу. Барсик повисает на ней, держится когтями, печать раскачивается, как маятник.

— Лови! — кричу Кирену.

Кирен бросается вперед, спотыкается о стопку бумаг, падает, встает, снова бежит. Подхватывает печать вместе с котом в последний момент, когда они уже почти у пола.

— Есть, — выдыхает он.

Барсик падает на пол, отряхивается, встряхивает лапами:

— Я не для этого стратег, — ворчит он. — Я для умной работы, для планирования, для стратегических решений. А не для прыжков за летающими железяками.

— Ты молодец, — глажу его, пока Кирен держит печать. — Лучший кот в мире.

— Лучший кот-стратег, — поправляет он. — Не путай.

Подхожу к Кирену, забираю печать. Тяжелая, холодная, герб четкий, вдавливается в ладонь. Подношу к акту — но где чернила?

— Чернила где? — кричу начальнику.

Он все еще под столом, но уже выглядывает смелее.

— В столе! — машет рукой вверх. — На столе чернильница! Я видел!

Стол парит под потолком. На столешнице, приклеенная магией, стоит чернильница. Темная, пузатая, с пером торчащим.

— Ща, — лезу на стул. Стул шатается, ножки скрипят. Подтягиваюсь, ставлю ногу на подоконник. Подоконник узкий, скользкий, но держусь. Тянусь к столу.

Пальцы скользят по гладкой поверхности столешницы. Чернильница близко, но не достать. Еще чуть-чуть. Тянусь, чувствую, как мышцы ноют, как пятка съезжает с подоконника.

— Лизка! — кричит Барсик.

Вцепляюсь пальцами в край стола, подтягиваюсь, хватаю чернильницу. В этот момент стол дергается, начинает падать.

Прыгаю вниз, на стул, со стула на пол. Стол грохается за спиной — треск, звон, облако пыли. Бумаги взлетают в воздух, кружат, оседают на голову, на плечи.

— Есть! — показываю чернильницу.

Начальник вылезает из-под обломков стола, кашляет, отплевывается. Мундир в пыли, на лысине — бумажка, теперь уже вторая.

— Живы? — спрашивает.

— Живы, — протягиваю ему акт.

Он смотрит мутными глазами, потом кивает, лезет в карман, достает ручку — обычную, перьевую, но свою. Расписывается в уголке размашисто, красиво.

— Спасибо, — говорит он, возвращая акт. — Вы героиня. И кот ваш — герой.

— Стратег, — поправляет Барсик.

— И стратег.

Выходим из кабинета. В коридоре все так же летают папки, секретарши с сачками бегают, но уже веселее — видно, привыкли, вошли в азарт. Одна даже напевает что-то, подпрыгивая за особо шустрой папкой.

Толкаю дверь, выхожу на крыльцо. Камень под ногами холодный, шершавый, в трещинах застряли обрывки бумаг. Фиолетовое небо темнеет, становится густо-лиловым, почти черным. Ветер шевелит волосы, доносит запах дыма и мыльной воды с улицы.

Григорий сидит у входа. Огромный, бронзовый, чешуя переливается в последних лучах — золото, медь, старая бронза. Крылья сложены, хвост обернут вокруг лап, кончик подрагивает. Бабочки вьются над ним разноцветным облаком — желтые, розовые, голубые, зеленые. Садятся на голову, на плечи, на кончик носа, шевелят крыльями, взлетают, снова садятся.

А на голове у дракона сидит Барсик. Рыжий, пушистый, с белым пятном на морде. Лапы свесил по бокам, хвостом покачивает — влево-вправо, влево-вправо. Смотрит по сторонам важно, как генерал на параде.

— Ого, — выдыхаю. — Ты чего там делаешь?

— Командую, — сверху доносится спокойное. — Стратегическая позиция. Отсюда все видно.

— И что видно?

Барсик поводит ухом в сторону дверей:

— Чиновники бегают. Вон тот, в сером, уже три раза мимо пробежал, все медленнее. А тот, в синем, вообще остановился, стоит, дышит. Работает наша тактика.

Григорий довольно урчит — низко, глубоко, от урчания дрожит земля под ногами, бабочки взлетают, кружат, снова садятся.

— Я тоже стараюсь, — вставляет он. — Я на них смотрю страшно. Они пугаются и быстрее работают.

Кирен выходит следом, останавливается рядом, щурится на дракона:

— Страшно?

Григорий выпучивает глаза, показывает когти — огромные, кривые, блестящие:

— Вот так. И иногда дышу.

— Бабочками?

— Бабочками, — из ноздрей вылетает облачко золотых, порхающих. — Они боятся красоты.

Кирен смотрит на дракона, на кота на голове, на чиновников, которые выбегают из дверей, видят эту картину и с криками забегают обратно.

— Работает, — признает он.

Из дверей выбегает молодой чиновник — растрепанный, с пачкой бумаг в руках, пиджак нараспашку. Вылетает на крыльцо, видит Григория, замирает. Глаза становятся круглыми, рот открывается, бумаги начинают дрожать.

Барсик на голове командует:

— Гриша, дыхни на него. Для ускорения.

Григорий дышит — из ноздрей вырывается облако бабочек. Золотых, порхающих, переливающихся. Они облепляют чиновника, садятся на бумаги, на плечи, на голову, на нос. Чиновник взвизгивает тонко, разворачивается и бежит обратно в управу так быстро, что туфли проскальзывают по ступенькам. Бумаги из пачки сыплются, разлетаются по ветру.

— Быстрее стал? — Григорий провожает его взглядом.

— Быстрее, — подтверждает Барсик. — Рекорд поставил. Эффективно.

Прохожие на улице останавливаются. Сначала один, потом второй, потом целая группа. Достают магические кристаллы, наводят на дракона. Вспышки, щелчки, шепотки:

— Смотрите, дракон с котом на голове!

— А у дракона бабочки из носа!

— Это тот самый, из Торгового округа!

— А кот говорящий?

— Не знаю, но командует!

Григорий гордо выпячивает грудь, расправляет крылья насколько позволяет место. Бабочки взлетают вверх разноцветным фонтаном, кружат над головой, садятся на прохожих, на кристаллы, на мостовую.

— Я знаменитый, — говорит он довольно, косится на меня.

— Ты пугало, — поправляет Барсик сверху. — Но знаменитое. Это теперь твой бренд.

— Бренд?

— Ну да. Дракон-пугало. Ни у кого такого нет.

Кирен достает из кармана яблоко — красное, блестящее, надкусывает с хрустом. Жует, наблюдает за происходящим, с лица не сходит кривая усмешка.

— Команда сработалась, — говорит он с набитым ртом. — Гномы довольны, управа работает быстрее, акт у нас. Прогресс.

— Прогресс, — соглашаюсь.

Григорий урчит, довольно щурится. Из пасти вылетают мыльные пузыри — сначала один, потом второй, потом целая гроздь. Они поднимаются в фиолетовое небо, лопаются, оставляя радужные разводы. Бабочки вьются вокруг, садятся на пузыри, пузыри лопаются, бабочки взлетают, кружат, снова садятся.

— Красиво, — говорит Барсик. — Почти как в кино.

— Ты в кино не был.

— Теперь знаю, как оно выглядит. Дороже любого фильма.

Стоим у входа, смотрим на эту идиллию. Чиновники выбегают, видят дракона, с криками забегают обратно, работают быстрее. Прохожие фотографируют, перешептываются, показывают пальцами. Дракон пугает, кот командует, бабочки летают, пузыри лопаются.

— Ну что, — говорю, когда солнце почти садится. — Домой?

— Домой, — Кирен доедает яблоко, кидает огрызок в урну.

Григорий поднимается, расправляет крылья. Тяжело, медленно — видно, устал сидеть. Барсик на голове вцепляется когтями в чешую, чтобы не упасть. Мы с Киреном забираемся на спину — тепло, чешуя гладкая, чуть вибрирует от урчания.

— Полетели, — командует кот.

Григорий взлетает. Тяжело, мощно, крылья рассекают воздух с шумом. Внизу остается управа, чиновники, прохожие, фиолетовый город. Огни зажигаются, мерцают сквозь мыльную дымку.

— Барсик? — зову.

— Мяу?

— Ты сегодня молодец.

— Я всегда молодец, — голос довольный, мурлыкающий. — Я стратег. А стратеги без дела не сидят.

Григорий урчит довольно, бабочки тянутся за ним разноцветным шлейфом. Мы летим домой.