ГЛАВА 7. Признание Кирена

Кирен стоит перед столом Верховного куратора Модуса. Кабинет большой, темный, пахнет пылью и старыми бумагами. Стены обиты дубовыми панелями, на них портреты предшественников — все толстые, лысые, с одинаковыми брезгливыми выражениями лиц. Папки с делами громоздятся стопками по углам, на подоконниках, даже на полу. Некоторые стопки выше человеческого роста.

Модус сидит в кресле, откинувшись на спинку. Перед ним на столе — фарфоровая чашка с блюдцем. Он отхлебывает чай, громко, с прихлюпом, из блюдца. Капли падают на жилет, расплываются темными пятнами. Он их не замечает.

— Господин куратор, — начинает Кирен. Голос дрожит, но он старается говорить ровно. — Тут такое дело... Вчерашний сбой... Я, кажется, перепутал коды...

Модус поднимает руку, не дослушав, и снова прихлебывает из блюдца.

— А, сбой, — говорит он, не глядя на Кирена. — Да, ерунда. Техника сбоит. Главное, чтобы отчетность за месяц была готова.

— Но там не просто сбой, — Кирен делает шаг вперед, ближе к столу. — Фиолетовое небо, фонтаны лимонадом бьют, голуби орут, люди в картонных костюмах бегают. Город с ума сходит.

Модус машет рукой, расплескивая чай на стол.

— Молодой человек, не берите в голову. У нас каждый день что-то сбоит. В прошлый пятницу дракон в окно залетел, так мы его в ведомости как курьера записали.

Кирен открывает рот, чтобы возразить, но Модус уже тянется к столу, хватает бумагу, протягивает через стол.

— Вот, подпиши. Это твой отчет за вчера. Я там уже все заполнил, сбой не указан, чтоб не портить статистику.

Кирен смотрит на бумагу. В графе «происшествия» — прочерк. В графе «примечания» — «штатный режим». Буквы ровные, каллиграфические, будто писали специально для архива.

— Но, господин куратор...

— Подписывай, — Модус снова прихлебывает из блюдца. — И иди работай. У тебя окно тринадцатое, люди ждут.

Кирен берет перо, макает в чернильницу. Рука дрожит, перо царапает бумагу, оставляя кляксу. Он ставит подпись. Бумага на секунду вспыхивает — магия приняла.

Модус забирает отчет, кидает в одну из папок на столе. Папка падает, из нее высыпаются бумаги, но он не обращает внимания.

— Свободен.

Кирен выходит из кабинета. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком. В коридоре тихо. Только светлячки гудят под потолком, перемигиваются тусклым светом.

Он прислоняется к стене, закрывает глаза. В голове пустота и звон.

— Ну и что теперь? — шепчет сам себе.

Ответа нет. Только гул светлячков и далекий шум очередей из главного зала. Начальству плевать. Отчетность сдана. А небо над городом все еще фиолетовое.

Кирен выходит из дверей ММФЦ, щурится от солнца. Останавливается на верхней ступеньке, смотрит на небо. Фиолетовый оттенок никуда не делся — висит над городом, как огромный синяк, переливается на солнце болезненным блеском.

Садится прямо на ступеньки, свешивает руки между колен. Мантия расползается по камню, но ему всё равно. Вокруг летают разноцветные искры. Они вылетают из ниоткуда, кружатся в воздухе, гаснут, не долетая до земли. Иногда складываются в причудливые фигуры — то в птицу, то в букву, то в непонятную загогулину — и рассыпаются с тихим шипением.

— Господин Кирен! — голос звонкий, молодой, запыхавшийся.

Тиль подбегает, сумка через плечо хлопает по боку, веснушчатое лицо раскраснелось, глаза горят. Плюхается рядом на ступеньку, даже не спросив разрешения.

— Господин Кирен! А вы видели? — выпаливает он, хватая ртом воздух. — На площади фонтан газировкой пошел! Люди пьют!

Кирен медленно поворачивает голову, смотрит на Тиля мутным взглядом:

— Что?

— Ну фонтан! — Тиль размахивает руками, чуть не сбивая сумку. — Вместо воды — лимонад! Желтенький, с пузырьками! И дракон Григорий там сидит, лакает прямо из чаши! Ему тоже нравится!

Кирен закрывает глаза, трет переносицу. Информация оседает в голове медленно, как густой сироп.

— Лимонад, — повторяет он. — Дракон лакает. Хорошо.

— А еще у городского главы! — Тиль переходит на шепот, хотя вокруг никого нет. — Слюда на плаще превратилась в живого голубя! Представляете? Живого! Клюется!

— Клюется?

— В лысину клюет! Глава бегает по кабинету, орет, а голубь за ним летает и клюет! Секретарша в обморок упала!

Кирен смотрит на Тиля. Тиль смотрит на Кирена. Глаза у курьера восторженные, будто он про цирк рассказывает, а не про то, как город с ума сходит.

— И это еще не всё! — Тиль подскакивает, чуть не падает, хватается за перила. — У нас в ММФЦ автомат с успокоительным теперь выдает не воду, а валерьянку! Настоящую! Коты сбегаются со всего района!

Кирен поворачивает голову туда, куда показывает Тиль. У стены здания, прямо у автомата, сидит кот. Обычный, полосатый, облезлый. Сидит на задних лапах, передними обнимает автомат и старательно вылизывает отверстие, откуда капает валерьянка. Рядом крутятся еще трое — ждут своей очереди, нервно подергивают хвостами.

Кирен смотрит на котов. Коты не обращают на него внимания. У них своя миссия.

— Лимонад, — бормочет Кирен. — Голубь в лысину. Валерьянка. Коты. И дракон.

— Ага! — Тиль довольно кивает. — Весело у нас!

Кирен молчит. В голове медленно, но верно складывается картинка. Сбой расширяется. Все, что связано с налогом на сладкое, материализуется. Лиза думала про скидки, про пирожные — и получите. Фонтан с лимонадом, дракон лакает, голубь клюет...

— Тиль, — говорит он тихо.

— А?

— Мне нужно идти.

— Куда?

— К Лизе. В кофейню.

Тиль хлопает глазами:

— А отчеты?

— Отчеты подождут.

Кирен встает, отряхивает мантию. Ступенька, на которой он сидел, осталась влажной — то ли от росы, то ли от искр. Смотрит на котов, на автомат, на фиолетовое небо.

— Если спросят, — говорит он Тилю, — я у дракона. Или у иномирянки. Или у кота. Короче, меня нет.

— Понял! — Тиль козыряет, хотя козырять нечем. — Я прикрою!

Кирен спускается с крыльца, идет по направлению к Торговому округу. Мимо пролетает мыльный пузырь, задевает его плечо, лопается, оставляя на мантии мокрое пятно. Кирен даже не замечает.

Сзади Тиль кричит что-то про голубя, который теперь клюет не только главу, но и его помощника. Кирен ускоряет шаг. Надо успеть, пока город совсем не свихнулся.

Кирен идет по улице, лавируя между лужами мыльной воды и обрывками картонных костюмов. Над головой все еще мигают фонари — уже лениво, устало, но иногда выплевывают «СКИДКИ» прямо в фиолетовое небо. Из люков больше не лезут пузыри, только воздух дрожит, будто над костром. Толкает дверь кофейни, заходит. Внутри пахнет кофе, ванилью и еще чем-то сладким — то ли пирожными, то ли драконом. В проеме разбитого окна, заколоченного фанерой, торчит голова Григория. Дракон дремлет, свесив язык, из ноздрей время от времени вылетают бабочки — садятся на подоконник, перебирают крыльями, засыпают.

— Явился, — Барсик сидит на подоконнике, хвост свесил, смотрит на Кирена сверху вниз. — А мы уж думали, ты там насовсем остался.

— Еле вырвался, — Кирен плюхается на стул, замечает меня на полу, прислонившуюся к стене. — Ты чего там?

— Отдыхаю. Стратегический перерыв.

Кирен трет глаза, вздыхает, смотрит на дракона:

— Ну и видок у вас.

— Ты на себя посмотри, — я киваю на его мантию — мокрую от мыльной воды, в чернильных пятнах, с прилипшим пером на плече. — Рассказывай.

— Модусу плевать, — Кирен разводит руками. — Сбои, говорит, каждый день. Отчетность важнее. Подписал бумажку, где написано, что все в порядке.

— То есть он ничего делать не будет?

— Абсолютно ничего.

Григорий просыпается, зевает — из пасти вырывается облачко бабочек. Они разлетаются по кофейне, садятся на стены, на столики, на Барсика.

— Я тоже ничего не могу, — вставляет дракон обиженно. — У меня вместо огня бабочки. И мыльные пузыри иногда.

— Вижу, — Кирен смахивает бабочку с рукава. — Красиво, но бесполезно.

— Не скажи, — Барсик облизывается. — Я тут понаблюдал. Там, где бабочки садятся, странные вещи происходят.

— Какие?

— Вон, — кот кивает на подоконник. — Где бабочка сидела, леденец вырос.

Все смотрят на подоконник. Там, на самом краю, торчит леденец на палочке — полосатый, красно-белый, переливается в фиолетовом свете.

— Это... — Кирен встает, подходит, трогает пальцем. — Конфета?

— Леденец, — поправляет Григорий гордо. — Мои бабочки такие делают. Я дракон-кондитер теперь.

— Дракон-кондитер, — Кирен смотрит на леденец, на дракона, на меня. — Город с ума сходит, а он конфеты делает.

— А что мне еще делать? — Григорий обиженно сопит, из носа вылетает еще одна бабочка. — Я помочь хочу.

Сажусь прямо, спину ломит, но я уже привыкла. Смотрю на Кирена, на дракона, на Барсика. В голове медленно складывается картинка.

— Надо идти к гномам, — говорю.

— К кому? — Кирен оборачивается.

— К гномам-оценщикам. Помнишь, ты говорил? Акт о неиспользовании земли. Если мы его получим, налог можно отменить легально.

— А сбой?

— Сбой откатится. Кирен, налог — причина всего. Ты сам сказал: я усилил его фон, и теперь любое действие материализуется. Если налога не будет — нечему будет материализоваться.

Кирен задумывается, чешет подбородок, размазывая чернильное пятно.

— Логично. Но гномы просто так ничего не делают. Они хитрые, жадные, просто так акт не дадут.

— А я с вами! — Григорий оживляется так, что задевает головой фанеру, та жалобно скрипит. — Я их припугну! Я большой, страшный, у меня когти!

— У тебя бабочки, — напоминает Барсик.

— И когти! — Григорий выпускает один коготь для демонстрации. Огромный, кривой, блестящий. — Видала?

— Вижу.

— А еще я дышать могу! Ну, почти.

— Бабочками, — уточняет кот.

— Ну да. Но они сладкие. Гномы сладкое любят?

Кирен смотрит на меня. Я смотрю на Барсика. Барсик смотрит на дракона.

— Любят, — вздыхаю. — Все любят.

Григорий пытается принять грозный вид — раздувает шею, щурит глаза, выпускает из ноздрей дым. Но вместо дыма вылетают мыльные пузыри. Они кружат над его головой, лопаются, оставляя радужные разводы на чешуе.

— Ой, — говорит он. — Опять.

— Ты их рассмешишь, мелкий, — Барсик фыркает. — С твоими бабочками и пузырями. Придешь к гномам, а они от смеха попадают. Какой тут страх?

— А что делать? — Григорий чуть не плачет.

— Ладно, — встаю, отряхиваю джинсы. Стекло хрустит под ногами. — Идем все. Кирен, ты как официальный представитель ММФЦ. Григорий, ты как пострадавшая сторона. Барсик...

— Я как моральная поддержка и главный стратег, — перебивает кот. — Без меня вы пропадете.

— Это точно, — Кирен усмехается. — Когда идем?

— Сейчас. Чего тянуть?

Григорий пытается вытащить голову из окна, застревает, дергается. Фанера трещит, но держится.

— Гриша, ты через дверь, — вздыхаю. — Мы снаружи встретимся.

— А, точно.

Голова исчезает, слышен грохот — дракон спрыгнул с крыльца, сбил что-то по пути. Кирен смотрит на меня:

— У него точно бабочки, а не кирпичи?

— Точно. Пошли.

Барсик спрыгивает с подоконника, подходит к двери, оборачивается:

— Ну чего встали? Гномы ждать не будут. У них там нивелир сломался, без работы сидят, злые. Надо пользоваться моментом.

Выходим на улицу. Фиолетовое небо над головой, лужи мыльной воды под ногами, вдалеке орет голубь — видимо, до сих пор клюет городского главу. Григорий ждет у крыльца, расправив крылья, бабочки вьются вокруг него разноцветным роем.

— Ну что, команда? — говорит он. — Полетели?

— Полетели, — соглашаюсь.

Мы сворачиваем в переулок, ведущий к городской стене. Григорий топает следом — от каждого шага дрожит земля, из щелей между камнями вылетает пыль, оседает тонким слоем на штанах, забивается в обувь. Крылья он сложил, но они все равно задевают стены домов. Штукатурка сыплется мелкой крошкой, вывески слетают с креплений, падают на мостовую с грохотом, от которого вздрагиваешь всем телом.

— Я аккуратно стараюсь, — обиженно сопит Григорий. Из ноздрей вылетает бабочка — желтая, порхает, садится ему на ухо.

— Знаю, — оборачиваюсь к нему, смотрю снизу вверх. Шея затекает, приходится задирать голову почти вертикально. — Старайся дальше.

Выходим к городской стене. Она серая, старая, замшелая, тянется в обе стороны, насколько хватает глаз. Камни влажные, скользкие, поросшие лишайником. Пахнет сыростью и плесенью. Вход в подземный город — старая башня, притулившаяся в углу между стеной и заброшенным складом. Круглая, сложенная из грубого камня, с узкими бойницами, похожими на щелки. Изнутри доносится слабый свет — то ли газовые фонари, то ли магия.

Дверь тяжелая, дубовая, окованная железом. Петли проржавели, металл покрыт бурым налетом, но держат. Над входом табличка: «Подземный город гномов. Вход свободный. За драконов платят отдельно». Буквы кривые, вырезаны неровно, некоторые вверх ногами.

Григорий наклоняется, читает, водит когтем по буквам. Задевает табличку рогом — та слетает с креплений, падает в грязь лицом вниз. Звук глухой, чавкающий.

— Ой, — говорит он виновато.

Кирен подбирает табличку, вертит в руках, пытается приладить обратно. Крепления сломаны, вешать не на что. Он вздыхает, прислоняет табличку к стене.

— Потом разберемся, — бросает он, отряхивая руки.

Открываю дверь. Тяжелая, дубовая, поддается с трудом. Толкаю плечом, налегаю всем телом — петли визжат, жалуются на весь квартал. Звук противный, режущий слух, хочется зажать уши. Изнутри тянет сыростью, углем и жареным мясом — так вкусно, что желудок подпрыгивает.

За дверью — винтовая лестница, уходящая вниз. Каменные ступени узкие, стертые посередине, на каждой — выбоина. Перила шатаются, гвозди торчат. Далеко внизу гул — голоса, стук молотов, шипение пара. Эхо многократное, не разобрать, где что.

Григорий сует голову в проем. Голова проходит, шея застревает сразу. Он дергается — камень крошится, мелкие камешки стучат по ступеням, улетают вниз. Слышно, как они долго летят, прежде чем удариться о дно.

— Тесно, — говорит он глухо. Голос искажен, звучит как из бочки.

— Втяни живот, — советует Кирен.

— У меня чешуя. Она не втягивается.

— Втяни чешую.

Григорий пыхтит. Воздух вырывается из ноздрей, бабочки вылетают сразу несколько — желтые, розовые, голубые. Порхают вокруг его головы, садятся на рога, на уши. Чешуя на шее топорщится, не поддается. Он дергается сильнее — из проема сыплется каменная крошка, скрипит на зубах.

— Не лезу, — констатирует он жалобно.

— А если боком?

— Пробовал.

— А если задом?

Григорий задумывается. Потом начинает разворачиваться, задевает крылом косяк. Дуб трещит, железо на петлях звенит. В стене появляется новая трещина, тонкая, но глубокая.

— Не надо задом, — останавливаю его. Голос срывается, приходится откашляться. — Стой. Замри.

Он замирает. Стоит, наполовину вросший в дверной проем, только глазами вращает. Из ноздрей вылетает еще одна бабочка — золотая, порхает, садится ему на нос. Он косится на нее, но не двигается.

— Мы спустимся, а ты здесь подожди.

— Один? — в голосе ужас. — Здесь? Снаружи?

— Ты дракон, — подхожу ближе. Под ногами хрустит каменная крошка. Протягиваю руку, глажу его по носу. Чешуя теплая, гладкая, под пальцами чуть вибрирует — урчит, как огромный кот. — Ты большой, страшный, у тебя когти.

— И бабочки.

— И бабочки. Посиди, подыши. Гномы сами выйдут, увидят тебя — сразу разговорчивее станут.

— Думаешь? — в голосе надежда.

— Знаю.

Григорий вздыхает. Из ноздрей вылетает облачко бабочек — золотых, порхающих. Они облепляют его морду, садятся на рога, на уши, на веки. Он зажмуривается от удовольствия.

— Ладно, — говорит он. — Я посторожу.

Вытаскивает голову из проема. Камни сыплются, дверной косяк жалобно скрипит, но держится. Григорий садится прямо на землю, поджимает лапы. Огромная туша опускается медленно, тяжело — земля вздрагивает, из щелей выбивается пыль. Звук глухой, похожий на отдаленный гром. Он складывает крылья, оборачивает себя хвостом, бабочки вьются над ним разноцветным облаком.

— Если что — рычите, — говорит он. — Я услышу.

— Договорились.

Кирен смотрит на меня, на Барсика в рюкзаке, на дракона. Качает головой, усмехается.

— С драконом-пугалом, у которого бабочки из носа. Отличная стратегия.

— Работает, — Барсик высовывается из рюкзака, щурится на свету. — Гномы уже заинтересовались. Вон, выглядывают.

Приглядываюсь. Из окон ближайших домов действительно выглядывают гномьи морды — бородатые, любопытные. Смотрят на дракона, перешептываются, показывают пальцами. Детишки выбегают на улицу, но матери хватают их за шиворот и тащат обратно.

— Пошли, — тяну Кирена за рукав. — Пока они не передумали.

Ныряем в проем. Лестница встречает сыростью и холодом. Ступени скользкие, ноги разъезжаются. Барсик в рюкзаке ворчит, переступает лапами:

— Темно. Как в погребе.

— Держись рядом, — Кирен зажигает магический огонек на пальце. Свет маленький, дрожащий, но разгоняет тьму. — Пошли. Там, внизу, гномы. И их сломанный нивелир.

Лестница заканчивается. Выходим в подземный город. Потолки низкие, давят, до них можно дотянуться рукой. Каменные своды уходят в полумрак, теряются где-то вдали. Вдоль стен тянутся лавки, кузницы, мастерские — без конца и края. Гномы снуют туда-сюда, тащат ящики, заготовки, готовые изделия. Кричат, переругиваются, смеются. Звук отражается от стен, усиливается, превращается в сплошной гул, от которого начинает болеть голова. Газовые фонари шипят, отбрасывают пляшущие тени на стены, на лица, на товары. Пахнет углем, железом, жареной картошкой — так сильно, что слюнки текут.

— Красиво тут, — Кирен вертит головой, рассматривает вывески, подсвеченные магическим светом. — Я в отчетах писал, что у гномов чисто, аккуратно, а на самом деле... бардак.

— Рабочий бардак, — поправляю. — Где тут Гильдия?

Подходим к прохожему гному. Борода до пояса, рыжая, вплетены медные бусины. Фартук кожаный, прокопченный, в руках молоток — тяжелый, с широким боем. Он останавливается, оглядывает нас. Взгляд цепкий, быстрый, профессиональный — оценивает с ног до головы за секунду. Замечает Барсика в рюкзаке, хмыкает:

— Говорящий?

— Стратег, — поправляет Барсик.

— Ага, — гном ухмыляется в бороду. — Второй поворот налево, потом прямо до упора. Там вывеска, не пропустите. Гильдия Оценщиков.

— Спасибо.

Гном уходит, но через пару шагов оборачивается:

— Вы это... с драконом? А то слух уже прошел, что наверху дракон сидит. Наши мелкие все туда побежали, смотреть.

— Сидит, — подтверждает Кирен. — Но он добрый. И с бабочками.

— Добрый? — гном хмыкает. — Драконов не бывает добрых. Бывают сытые и голодные.

— Он сытый. Только что пирожков наелся.

— Ну тогда ладно.

Гном уходит, насвистывая. Мы сворачиваем налево. Идем вдоль лавок, мастерских, мимо кузниц, где гномы в фартуках колотят по металлу, мимо пекарен, где пахнет свежим хлебом, мимо пивных, откуда доносится громкий смех и звон кружек.

Барсик в рюкзаке крутит головой, втягивает запахи:

— Хорошо у них. Вкусно. И шумно. Как на вокзале.

— Ты на вокзалах не был.

— Теперь знаю, как оно.

Упираемся в здание. Гильдия Оценщиков — каменный зал с высокими потолками, насколько это возможно в подземном городе. Вход — широкая арка без двери. Внутри светло, горят десятки газовых фонарей. Повсюду макеты зданий, измерительные приборы, чертежи, разложенные на длинных столах. У стен стеллажи с папками, свитками, камнями разной породы.

За столом в центре сидит гном. Седой, с длинной бородой, заплетенной в косу, во рту трубка — дым колечками поднимается к потолку. На носу очки в металлической оправе, увеличивающие глаза. Перед ним разложены бумаги, схемы, какие-то непонятные инструменты.

Подходим ближе. Гном поднимает голову, смотрит поверх очков. Взгляд тяжелый, оценивающий.

— Тверд? — спрашивает Кирен.

— Он самый, — гном выпускает дым, кольцо плывет в нашу сторону, щиплет глаза. — А вы кто такие? И зачем?

— Мы по делу, — начинаю я. — Нам нужен акт оценки недвижимости. Земля в Торговом округе, бывшие драконьи владения.

Тверд смотрит на меня, на Кирена, на Барсика в рюкзаке.

— А где дракон? — спрашивает он. — По документам он наследник. Без его подписи акт недействителен.

— Наверху сидит, — отвечаю. — В дверь не пролез.

Гном хмыкает, выпускает еще одно кольцо дыма. Оно плывет, расплывается, застилает свет.

— Значит, так, — говорит он. — Акт мы сделать можем. Бумага не проблема, печать есть. Но просто так ничего не бывает.

— Что нужно? — напрягаюсь.

— У нас нивелир сломался. Прибор для оценки неровностей. Магический. Без него мы работать не можем, акты не выдаем, заказы стоят.

Кирен пожимает плечами:

— Я не технарь. Я бюрократ.

Тверд переводит взгляд на меня:

— А ты? Иномирянка?

— Откуда знаете?

— По одежде видно. И по коту. У нас таких нет.

Барсик высовывается из рюкзака:

— Я стратег. Это другое.

— Мне без разницы, — Тверд стряхивает пепел. — Почините нивелир — получите акт. Не почините — идите лесом.

Григорий за дверью, видимо, устал ждать. Из проема арки показывается его голова — просунул, застрял, дергается.

— Тут высоко? — ревет он. — А то я в дверь не лезу!

Тверд смотрит на дракона, на меня, снова на дракона. Из ноздрей Григория вылетает бабочка — синяя, с золотыми крапинками. Порхает по залу, садится на макет здания, стоящий на столе.

— Это что? — Тверд привстает, разглядывает бабочку.

— Побочный эффект, — поясняет Кирен. — Магический сбой. У него теперь вместо огня бабочки.

Бабочка перебирает крыльями, взлетает, садится Тверду прямо на нос. Гном чихает — так громко, что эхо разносится по залу. Бабочка падает на стол, превращается в леденец на палочке. Полосатый, красно-белый, переливается в свете фонарей.

Тверд смотрит на леденец. Берет в руки, вертит, нюхает.

— Интересно, — бормочет он. — Очень интересно.

— Я предлагал поджечь ваш нивелир, — вставляет Григорий из дверного проема. — У меня теперь только бабочки, не получится. Но могу бабочек напускать.

Тверд облизывает леденец, задумчиво жует.

— А это идея, — говорит он. — Может, не надо чинить нивелир? Пусть дракон походит по офису, бабочек напущает. Они в конфеты превращаются. Продавать можно. Выручка пойдет.

— Мы по делу пришли, — напоминаю.

— А я по делу говорю, — Тверд садится обратно, закуривает трубку снова. — Нивелир сломан, починить некому. А бабочки вашего дракона — товар. Давайте так: вы нам бабочек, мы вам акт.

— Торгуешься? — Кирен щурится.

— Живу так.

Григорий снова чихает — из ноздрей вылетает целый рой бабочек. Они разлетаются по залу, садятся на чертежи, на приборы, на макеты. Оседают, превращаются в леденцы. Тверд довольно крякает, собирает их в мешочек.

— Ладно, — говорю. — Мы починим нивелир. А бабочки пусть будут бонусом.

— Смотри, — Тверд указывает трубкой в угол. — Вон он стоит. Разбирайся.

Подхожу к прибору. Огромный агрегат из бронзы, шестеренок и магических кристаллов. Внутри что-то искрит, потрескивает, пахнет горелой проводкой.

— Инструменты есть? — спрашиваю.

— На верстаке.

Иду к верстаку, роюсь в ящиках. Отвертки, плоскогубцы, молотки, какие-то непонятные приспособления. Достаю свое — мультитул из рюкзака, земной, привычный.

— Ща разберемся, — бормочу.

Кирен подходит ближе, заглядывает через плечо:

— Ты правда умеешь?

— Я антикризисный менеджер. Мы всё умеем. Помаленьку.