ГЛАВА 6. Магический сбой

Просыпаюсь от грохота. Не от того, привычного, когда Барсик прыгает с кофемашины. От настоящего. Раскатистого, тяжелого. Стены дрожат, посуда звенит на стойке. Сажусь резко. Сердце колотится. За окном темень, хотя утро уже. В стекла хлещет дождь. Так сильно, что они гнутся внутрь. Ветки дерева мечутся, бьют по стене.

— Барсик! — кричу.

Кот уже на подоконнике. Шерсть дыбом, хвост трубой, уши прижаты.

— Там такое, — говорит тихо. — Иди сюда.

Подбегаю, выглядываю в окно. Небо не серое, не черное. Фиолетовое. Густо-фиолетовое, с зелеными прожилками. Будто кто-то разлил чернила и не стер. Молнии бьют не сверху вниз. Горизонтально, от одной крыши к другой. Одна попадает в шпиль магической академии. Тот загорается синим пламенем. Не гаснет, горит ровно, как огромная свеча.

— Это что? — шепчу.

— Не знаю, — Барсик прижимает уши. — Но мне не нравится.

Дождь усиливается. Люди бегут по улице, прикрывают головы кто чем. Женщина с корзиной визжит. Корзина загорелась фиолетовым. Не сгорает, просто светится. Мужчина рядом пытается сбить пламя плащом. Оно перекидывается на плащ.

— Вода! — кричит кто-то. — Лейте воду!

— Не помогает! — отзывается другой.

Стук в дверь. Отчаянный, громкий, перекрывает шум дождя. Бегу открывать, даже не спрашиваю кто.

На пороге стоит гном. Промокший до нитки. С бороды течет ручьями, одежда прилипла к телу. В руках сжимает какой-то сверток. Забегает внутрь, не дожидается приглашения. Закрывает за собой дверь, прижимается к ней спиной. Тяжело дышит. Вода стекает на пол, лужа растет.

— Воды? — предлагаю.

— Кофе, — выдыхает он. Смотрит на меня — глаза красные, веки опухли. — Горячий, крепкий. Только не магический. Обычный, иномирный.

Барсик спрыгивает с подоконника. Подходит, садится рядом с гномом. Разглядывает.

— Вы кто? — спрашивает кот.

Гном смотрит на кота, на меня, снова на кота. Моргает. Но не паникует. Видно, не до того.

— Шахтер, — отвечает. Голос хриплый, простуженный. — Работаю в копях под городом. А это, — кивает на окно, — на поверхность выбрался и такое увидел.

Наливаю кофе, ставлю перед ним. Руки трясутся. От грома, от его вида, от всего сразу. Пар поднимается от кружки, смешивается с запахом мокрой шерсти и озона.

Гном берет кружку, греет руки. Пальцы дрожат, костяшки белые. Подносит к губам, делает глоток, зажмуривается.

— Жить буду, — говорит. — Спасибо.

— Что происходит? — сажусь напротив, вглядываюсь в его лицо. — Почему небо такое?

Гном пьет кофе, молчит. Слышно только, как он глотает. Дождь лупит по крыше. Барсик переступает лапами на полу. Потом гном ставит кружку, проводит рукой по лицу, размазывает воду.

— Я в шахте тридцать лет проработал, девушка. Тысячи метров породы надо мной. Всякое видел. Обвалы, газы, магические выбросы. Но такого, как сегодня, — никогда.

Он замолкает, смотрит в окно. Там полыхает фиолетовое.

— В городе странное творится. Фонари не тем цветом горят. У магов заклинания не работают. А у некоторых срабатывают вдвойне. Один знакомый хотел свет зажечь — получил фейерверк. Весь дом себе разноцветным залил, жена ругается.

Молния бьет совсем близко. Грохот, треск, звон стекла где-то рядом. Шпиль академии горит синим, разгорается ярче.

— Это не природа, — гном качает головой. Капли с бороды летят во все стороны. — Это магический сбой. Кто-то в ММФЦ форму неправильно заполнил. Или код перепутал. Или печать не ту поставил. Теперь эфир штормит.

— Эфир?

— Энергия копилась, копилась, выхода не нашла. Теперь рвет реальность. Если не остановить — город через пару дней с ума сойдет.

Смотрю на Барсика. Барсик смотрит на меня. В глазах у него — зеленых, светящихся в полумраке — читается то же, что у меня: Кирен.

Гном допивает кофе. Ставит кружку на стол. Звякает керамика о дерево. Встает, подбирает свой промокший сверток.

— Спасибо, девушка. Побегу, семья в подвале сидит, волнуются. А вы тут сидите, не высовывайтесь. Переждете — дальше видно будет.

Идет к двери, открывает. В лицо ударяет ветер, брызги, запах мокрого камня и горелого озона. Гном выходит, дверь захлопывается.

Сижу, смотрю на дверь. Барсик рядом. За окном грохочет, сверкает, воет. Дождь хлещет по стеклам, ветер рвет ставни. Шпиль академии горит синим факелом.

— Кирен, — говорю. — Это он.

— Похоже на то, — Барсик щурится.

Сидим, слушаем грозу. Гром бьет за громом, молнии рвут небо. Дождь стеной. Минута, две, пять.

Потом дождь стихает. Не сразу. Сначала перестает хлестать, потом превращается в морось, потом затихает совсем. Гром уходит дальше, ворчит где-то на окраинах. Молнии больше не бьют.

Барсик поднимает голову, прислушивается и произносит:

— Вроде затихает.

Встаю, подхожу к окну. Небо светлеет, но фиолетовый оттенок остается. Фонари на улице горят. Все разом. И мигают.

Гном допивает кофе, ставит кружку на стол. Звякает керамика о дерево. Он поднимается, подбирает свой промокший сверток, кивает мне на прощание и выходит. Дверь захлопывается, отрезая нас от шума дождя.

Барсик спрыгивает с моих колен, потягивается, запрыгивает на подоконник. Садится, смотрит на улицу. Я остаюсь на полу, прислонившись к стене. Слушаю, как дождь постепенно стихает. Гром уходит дальше, ворчит где-то на окраинах. Молнии больше не бьют.

— Вроде затихает, — говорит Барсик.

Встаю, подхожу к окну. Небо светлеет, но фиолетовый оттенок остается. Никуда не девается. Висит над городом, как огромный синяк. А фонари на улице... они горят. Все разом. Хотя по времени уже утро, солнце взошло, но фонари горят. И мигают.

— Барсик, смотри.

Кот прижимается носом к стеклу, дыхание запотевает маленькое пятнышко. Смотрит.

Фонарные столбы мигают как бешеные. Розовый, голубой, ярко-зеленый сменяют друг друга в бешеном ритме. Свет пульсирует, переливается, бьет по глазам. Один фонарь взрывается — прямо на моих глазах. Не больно, не опасно — просто разноцветные искры разлетаются в разные стороны, кружатся, собираются в буквы, зависают в воздухе.

«Скидки!» — горит огненными буквами прямо над мостовой. Буквы пульсируют, переливаются золотым и красным, висят в воздухе, никуда не исчезают.

— Скидки? — переспрашиваю.

— Реклама, — Барсик не отрывается от стекла. — Магическая реклама. Ожила.

Прохожие в панике разбегаются кто куда. Женщина с тележкой роняет ее, яблоки катятся по мокрым булыжникам, их топчут, они превращаются в коричневое месиво. Мужик в плаще закрывает голову руками и орет дурниной:

— Она живая! Реклама живая!

Другие подхватывают, кричат, бегут, падают, встают и снова бегут. Кто-то прячется в подворотне, кто-то забегает в открытые двери лавок. А реклама висит, переливается, манит.

Гном, который только что вышел от нас, выскакивает из-за угла, оглядывается по сторонам, разводит руками. Борода мокрая, комбинезон грязный, но глаза уже не испуганные, а обреченные. Смотрит на фейерверк, на бегущих людей, на меня в окне.

— Я ж говорил! — кричит он, размахивая руками. — Сбой! Надо в убежище!

И убегает. Быстро, насколько позволяют короткие гномьи ноги. Скрывается за углом. Я только сейчас замечаю, что он так и не заплатил за кофе.

— Эй! — кричу вдогонку, но поздно.

Барсик фыркает:

— Переживешь. У тебя сейчас другие проблемы.

За спиной раздается шевеление. Кот просыпается окончательно, потягивается на кофемашине, зевает, показывая розовую пасть и острые клыки. Спрыгивает на пол, подходит к окну, запрыгивает на подоконник, садится рядом со мной. Смотрит на фейерверк, щурится.

— О, скидки, — говорит он буднично. — Елизавета, запиши — завтра идем за рыбой, пока акция.

— Ты серьезно? — поворачиваюсь к нему. — Там город с ума сходит, а ты про рыбу?

— А что мне еще делать? — кот пожимает плечами. — Я стратег. Стратеги мыслят на перспективу. Скидки — это надолго. А рыба нужна уже завтра.

Хочется ему врезать, но я сдерживаюсь. Только вздыхаю.

В этот момент из люка на середине улицы вылезает огромный мыльный пузырь. Он растет прямо на глазах, раздувается, переливается всеми цветами радуги. Становится размером с телегу, потом с дом, потом еще больше. Зависает над мостовой, покачивается, отражает фиолетовое небо, горящие фонари, бегущих людей. А потом лопается.

Мыльная вода летит во все стороны. Обливает прохожих, стены домов, вывески, фонари, мостовую. Кто-то смеется истерически, кто-то плачет, кто-то просто стоит и вытирает лицо. Пахнет мылом, свежестью и легкой паникой.

— Ну вот, — Барсик облизывается. — Хоть город вымоют. Давно пора.

Стою у окна, смотрю на эту вакханалию. Барсик рядом, на подоконнике. Хвост свешивается вниз, покачивается в такт его мыслям. За окном — крики, беготня, мыльные пузыри, рекламные огни. А у нас — тишина, запах кофе и мокрый подоконник.

— Барсик, — говорю тихо.

— Мяу, — отвечает он.

Смотрю на небо. Фиолетовое. Смотрю на фонари. Мигают. Смотрю на людей. Бегут.

— Что дальше?

— Ждать, — кот щурится. — Скоро будет новый звонок. От твоего сонного мага. Он же понимает, что это его рук дело. Значит, будет звонить, извиняться, предлагать план.

— Думаешь?

— Знаю. Я стратег.

За окном новый взрыв — еще один фонарь рассыпается искрами, складывающимися в слово «РАСПРОДАЖА». Мыльный пузырь вылезает из люка, летит по улице, лопается, обдавая прохожих очередной порцией мыльной воды.

— Ждем, — повторяю. — Значит, ждем.

Кристалл на столе тихо гудит. Еще не зовет, но греется. Скоро позовет. Я знаю.

Стою у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. За ним мечутся люди — выскакивают из подворотен, прячутся в дверях, снова выбегают. Мыльные пузыри вылезают из люков один за другим, лопаются, оставляя радужные разводы на булыжниках. Фонари мигают, выплевывая «СКИДКИ» и «РАСПРОДАЖА» прямо в фиолетовое небо. Слова висят в воздухе, пульсируют, переливаются, манят.

Барсик сидит на подоконнике, поджав лапы. Хвост свесился вниз, уши прижаты к голове, глаза огромные, зеленые, следят за каждым движением на улице.

— Красиво, — говорит он. — И страшно одновременно.

— Ага.

Молчим. За окном очередной пузырь вырастает до размеров дома, лопается, обдает мыльной водой пробегающую мимо женщину. Она визжит, но не останавливается.

В кармане что-то теплеет. Сначала едва заметно — просто легкое тепло через ткань джинсов. Потом сильнее, горячее. Пальцы чувствуют жар. Потом вибрация — короткая, резкая, как сигнал.

Достаю кристалл. Он горит синим — глубоким, насыщенным, почти фиолетовым. Грани переливаются, внутри плавает мутное облако, бьется о стенки, ищет выход. Сжимаю в ладони — холодный снаружи, горячий внутри. Пульсирует в такт сердцебиению.

— Кирен?

Облако внутри рассеивается. Собирается снова, формируется, проступают черты. Лицо — искаженное помехами, дергается, расплывается, снова собирается. Всклокоченные волосы торчат во все стороны, глаза бешеные, зрачки прыгают, не могут остановиться.

— Лиза! — голос пробивается сквозь треск, сквозь шипение, сквозь свист. — Слушай! Тут такое дело...

— Что еще? — голос хриплый, в горле пересохло. — Я уже насмотрелась. Фонари взрываются, пузыри лезут, люди бегут. Это твоя работа?

Кирен замирает. На лице — виноватое выражение, как у пойманного кота, который только что сожрал сметану.

— Я сегодня отчет по твоему налогу заполнял, — тараторит он, слова наскакивают друг на друга, перепрыгивают, путаются. — И, кажется, перепутал код магической энергии с кодом усиления реальности...

— Что? — переспрашиваю, хотя все уже поняла. — Ты о чем?

— Короче, вместо того чтобы просто зарегистрировать твой налог, я усилил его магический фон. — Он зажмуривается, будто сам боится того, что говорит. Открывает один глаз, смотрит испуганно. — И теперь любое твое действие, связанное с налогом, может... ну... материализоваться.

— Какое действие? — голос срывается на крик, срывается, переходит в хрип. — Я только что про скидки думала! Просто подумала! Мельком!

За окном, прямо перед витриной, пробегает мужик. В картонном костюме. Гигантская скидочная карта с дырками для рук и головы. На груди — «50%» огромными буквами, на спине — «УСПЕЙ КУПИТЬ». Картонка размокла от мыльной воды, обвисла, но он бежит. Спотыкается, падает, встает, снова бежит. Орет дурниной:

— Скидки! У нас скидки! Только сегодня! Только сейчас!

— Вижу, — шепчу в кристалл.

Барсик поворачивает голову, смотрит на сияющее лицо Кирена. Смотрит долго, внимательно, как смотрят на редкий экспонат в зоопарке.

— Скажи ему, что он идиот, — говорит кот спокойно, буднично.

— Он говорит, что ты идиот, — передаю.

— Кот? — лицо Кирена в кристалле вытягивается, глаза становятся круглыми, рот открывается, закрывается, снова открывается. — Говорит? Я тоже схожу с ума? У меня глюки? Это сбой так на меня влияет?

— Это кофеин, — выдыхаю. — Успокойся. Дыши. И объясни, что теперь делать.

— Не думай про налоги! — орет он, размахивая руками. В кристалле помехи усиливаются, лицо плывет, распадается на куски. — Не думай! Вообще ни о чем не думай! Закрой глаза! Заткни уши! Не дыши!

— Легко сказать, когда у тебя под окнами картонные мужики бегают, мыльные пузыри размером с дом лопаются, а небо фиолетовое!

— Я знаю! — голос срывается на визг. — Я знаю! Я придумаю что-нибудь! Жди! Не уходи никуда! Сиди там! Не думай!

— Кирен...

Связь обрывается. Кристалл гаснет. Тепло уходит из ладони, остается только холодный камень, тяжелый, бесполезный.

Стою, смотрю на потухший кристалл. Потом на Барсика. Кот спрыгивает с подоконника, мягко приземляется на пол, подходит, садится у ног. Смотрит вверх — глаза зеленые, спокойные, почти насмешливые.

— Ну? — спрашивает.

— Что «ну»?

— Он идиот?

— Идиот.

— Но идиот полезный. Мы это уже обсуждали.

— Помню.

За окном мужик в картонной карте наконет встает из лужи, оглядывается, снова бежит. Кричит что-то про скидки, но уже тише, устало. Фонари мигают, выплевывая новые слова. Небо фиолетовое, как синяк. Мыльные пузыри лезут из люков, лопаются, обдают прохожих водой.

— Что дальше? — спрашиваю.

Барсик щурится, смотрит на улицу. В его глазах отражаются огни, пузыри, бегущие люди.

— Жди, — говорит он. — Скоро будет продолжение. Либо дракон, либо еще что-нибудь. Сбой только начинается.

— Дракон? — переспрашиваю.

— Ну да. Григорий. Он же магическое существо. Если магия сбоит, его это тоже коснется. Скоро прилетит жаловаться.

— Откуда знаешь?

— Я стратег, — кот облизывается. — Мне положено знать.

Сажусь на пол, прислоняюсь к стене. Барсик запрыгивает на колени, сворачивается клубком, урчит. За окном грохочет, сверкает, мылится. А мы сидим и ждем. Скоро дракон. Я знаю.

Сижу на полу, прислонившись к стене. Барсик на коленях урчит, согревает. За окном фиолетовое небо потемнело, фонари мигают устало, мыльные пузыри вылезают из люков всё реже. Люди разбежались кто куда — улица опустела, только картонки летают по мостовой.

Кот поднимает голову, прислушивается. Уши торчком, хвост перестает покачиваться.

— Слышишь? — шепчет.

— Что?

— Там. Снаружи.

Прислушиваюсь. Сквозь тишину пробивается звук. Тяжелый, гулкий, с присвистом. Будто кто-то огромный пытается дышать, но вместо воздуха выходит пар.

Звук приближается. С каждой секундой громче, ближе, тяжелее.

— Это он, — говорю.

— Похоже.

В окно что-то ударяет. Стекло дрожит, поет, гнется внутрь. Барсик спрыгивает с колен, отбегает к стойке, смотрит оттуда. Я вскакиваю, пячусь к стене.

В окне появляется голова.

Огромная, бронзовая, чешуя переливается даже в фиолетовом свете. Глаза желтые, с вертикальными зрачками, огромные, как блюдца. Ноздри раздуваются, втягивают воздух, из пасти вырывается облако пара.

Голова втискивается в оконный проем, давит, ломает ставни. Стекло не выдерживает — разлетается вдребезги, осыпается на пол хрустальным дождем. Рама трещит, гнется, вылетает наружу.

— Лиза! — ревет дракон. — Там такое!

Голос у него низкий, гулкий, но интонация совсем не страшная — обиженная, жалобная, почти детская.

— Гриша? — подбегаю ближе, перешагиваю через осколки. — Ты как сюда добрался?

— Летел! — он пытается просунуть голову дальше, застревает, дергается. — Ой.

— Не лезь, разобьешь!

— Уже разбил, — виновато говорит он и замирает. Из ноздри вылетает бабочка. Лимонно-желтая, с черными прожилками. Порхает в воздухе, садится на стойку.

Смотрю на бабочку. На дракона. На разбитое окно. На осколки стекла, усыпавшие пол.

— Гриша, — выдыхаю. — Ты чего?

— Я чихнул, — он шмыгает носом, из другой ноздри вылетает еще одна бабочка, розовая. — А вместо огня — они. Бабочки! Понимаешь? Я дракон! Я должен огнем дышать! А у меня бабочки!

Он пытается втянуть голову обратно, дергается, застревает сильнее. Косяк трещит, штукатурка сыплется на пол.

— Гриша, не ломай дверь. Вернее, окно. Уже сломал, но не усугубляй.

— Я аккуратно.

Замирает, втягивает воздух, раздувает шею, выдыхает. Голова выскальзывает обратно наружу. Слышен грохот — видимо, с крыльца что-то упало. Потом тяжелая возня, сопение, и в дверь начинает протискиваться дракон целиком.

В кофейне становится тесно. Григорий втискивается, втягивает живот, пригибает голову, крылья складывает до хруста. Занимает полпомещения. Хвост свешивается на стойку, сбивает чашки. Они падают на пол, но не бьются — видно, магические.

— Гриша, аккуратнее!

— Прости, — он поджимает хвост, чашки все-таки падают, звенят, катятся под столики.

Барсик выходит из-за стойки, подходит к дракону, садится напротив. Смотрит снизу вверх — зеленые глаза, рыжая шерсть, белое пятно на морде.

— Рассказывай, — командует он.

Григорий всхлипывает. Из носа вылетает еще одна бабочка — синяя, с золотыми крапинками. Порхает под потолком, садится на люстру.

— Видишь? — он тычет когтем в бабочку. — Они! Везде они! Я пролетал над площадью, чихнул — бабочки. Дети обрадовались, стали ловить. А взрослые пальцем крутят, смеются. Говорят, дракон ненастоящий, бутафорский.

— Кто говорит? — спрашиваю.

— Все! Торговцы, стража, те тетки, которые всегда у фонтана сидят. А одна даже сказала, что я переодетый гном в чешуйчатом костюме.

— Глупая, — Барсик качает головой. — Гномы так не выглядят.

— Я знаю! — ревет Григорий. — Но она не поверила! Сказала, у настоящих драконов из носа огонь, а не бабочки!

Сажусь на стул, смотрю на дракона. Он огромный, бронзовый, чешуя переливается даже в полумраке. Глаза влажные, вот-вот заплачет. Из носа то и дело вылетают бабочки — желтые, розовые, синие, зеленые. Порхают по кофейне, садятся на стены, на столики, на Барсика.

— Гриша, — говорю тихо. — Это сбой. Магический. Не только у тебя.

— У всех?

— У всех. Фонари рекламой взрываются, пузыри из люков лезут, мужики в картонных костюмах бегают. Весь город с ума сходит.

— Правда? — он оживляется, глаза загораются надеждой. — То есть я не один такой?

— Не один. И это не навсегда. Сейчас разберемся.

— Как?

— Кирен уже работает. Он ошибку сделал, он и исправляет.

— Кирен? — Григорий удивленно моргает. Бабочки сыплются из носа градом. — Который меня из двери вытаскивал? Он хороший. Злой, но хороший.

— Он самый.

Дракон задумывается. Чешет когтем за ухом, оттуда тоже вылетает бабочка — фиолетовая.

— А что мне делать? Пока он исправляет?

— Сиди здесь, — Барсик встает, подходит ближе, садится у драконьей лапы. — Не рыпайся. А то еще хуже сделаешь.

— Я не хочу хуже. Я хочу как раньше. Огнем.

— Будет тебе огонь, — обещаю. — Хочешь кофе?

— Кофе? — Григорий смотрит на меня с сомнением. — А это не магическое? А то от магии у меня сейчас бабочки, а от кофе что будет?

— От кофе просто бодрость. Без бабочек.

— Давай.

Наливаю кружку, протягиваю. Григорий берет аккуратно, двумя когтями. Подносит к пасти, нюхает, прихлебывает. Жмурится, чешуя на шее начинает слабо светиться.

— Вкусно, — говорит он. — Успокаивает.

— Пей.

Пьет. Бабочки продолжают вылетать из носа, но уже реже, спокойнее. Одна садится ему на лоб, он ее даже не замечает.

Барсик забирается на стул, садится напротив дракона. Смотрит на бабочек, на мокрые глаза, на дрожащие ноздри.

— Слушай, мелкий, — говорит он. — Не ной.

— Я не ною, — обиженно сопит Григорий.

— Ноешь. А не надо. Бабочки — это красиво. Экологично. Сейчас модно.

— Модно?

— Ну да. Обычные драконы огнем дышат — скука. А ты бабочками — оригинально. Уникально. Бренд.

Григорий перестает пить, смотрит на кота с надеждой:

— Думаешь?

— Знаю. Будешь драконом-экологом. Защитником природы. Бабочки — они же полезные. Цветы опыляют. Красоту наводят.

— А девочки-драконы? — голос дрожит. — Не засмеют?

— Скажешь им, что это дизайнерское пламя. Эксклюзив. Дорого и редко.

Григорий смотрит на бабочку, сидящую на его лапе. Та перебирает крыльями, переливается.

— Красиво, — признает он. — На самом деле красиво.

— Вот видишь.

Дракон допивает кофе, ставит кружку на стойку. Кружка жалобно звенит, но выдерживает.

— А Кирен точно исправит? — спрашивает он.

— Точно, — говорю. — А если нет — мы поможем.

— Я с вами! — Григорий вскидывается, задевает головой потолок, штукатурка сыплется. — Я помогу! Я большой! Я пугать умею! Даже с бабочками!

— Пугай, — Барсик одобрительно щурится. — Но осторожно. Не сломай ничего.

— Постараюсь.

Сидим втроем в разгромленной кофейне. На полу осколки стекла, на стойке бабочки, под потолком порхают разноцветные крылья. Григорий счастливо жмурится, Барсик умывается, я смотрю на них и думаю: с ума мы сошли или это теперь норма?

— Лиза? — Григорий зовет тихо.

— А?

— Можно я у вас посижу? Пока все не кончится? А то у меня там одиноко.

— Сиди, — разрешаю. — Только осторожно.

— Буду.

Кладёт голову на стойку, прикрывает глаза. Бабочки вьются над ним, садятся на чешую, сверкают в фиолетовом свете из разбитого окна.

Барсик спрыгивает со стула, подходит ко мне, трется о ноги:

— Ну что, хозяйка. Команда растет.

— Да.

— Теперь у нас дракон.

— Вижу.

— С бабочками.

— Заметила.

Кот запрыгивает на колени, сворачивается клубком:

— Тогда давай ждать. Дальше будет веселее.

За окном фиолетовое небо начинает понемногу светлеть. Где-то далеко, в стороне ММФЦ, все еще полыхают сполохи. Но здесь, в кофейне, тихо. Дракон сопит, бабочки порхают, кот урчит. Ждем.

Сижу на полу, прислонившись спиной к стене. Григорий уткнулся мордой в стойку, прикрыл глаза — устал, бедный. Бабочки больше не вылетают из его ноздрей, только одна, последняя, золотая, кружит под потолком, садится на люстру, перебирает крыльями. В кофейне тихо. Слышно только, как дракон посапывает, как Барсик урчит на подоконнике да ветер посвистывает в щелях заколоченного окна.

Фанера жалобно скрипит. Сквозь щели пробивается фиолетовый свет — небо на улице всё такое же, болезненное, чужое. Где-то далеко, в стороне ММФЦ, всё еще полыхают сполохи — то ли фейерверки, то ли молнии, уже не разобрать.

Кристалл на столе вспыхивает. Синий свет разливается по стойке, по остывшим кружкам, по разбросанным ложкам, по драконьей морде. Григорий вздрагивает, открывает один глаз, смотрит на камень, но с места не двигается. Барсик спрыгивает с подоконника, подходит ближе, садится у ног.

Встаю, беру кристалл в ладонь. Холодный, пульсирует, грани переливаются. Внутри плавает знакомое облако, бьется о стенки, ищет выход.

— Кирен?

Облако собирается в лицо. Усталое, осунувшееся, под глазами черные круги — такие глубокие, будто он неделю не спал. Волосы торчат во все стороны, мантия мятая, на щеке чернильное пятно.

— Лиза, — голос тихий, хриплый, без обычной ленивой растянутости. — Я все думал. Сидел, думал, перебирал варианты. Если это не остановить, через неделю весь город сойдет с ума. А потом — весь мир.

— И что делать?

— Надо идти в Межмировую Налоговую. Там есть отдел исправления ошибок. Специальный. Для таких, как я.

— В Налоговую? — переспрашиваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Туда же просто так не пустят.

— Не пустят, — Кирен криво усмехается. — Нужно заявление. В трех экземплярах. С приложением справок от всех, кого коснулся сбой.

Из-за двери тяжелое сопение. Григорий там, за дверью — он уполз на улицу, видимо, чтобы не занимать полкофейни, но подслушивает. Не скрываясь, в открытую. Когти скребут по доскам, чешуя шуршит.

— Я дам справку! — ревет он так, что стекла в уцелевших рамах звенят. — Про бабочек! У меня их много, я насобирал! Целую кучу!

— Справку? — Кирен в кристалле щурится, пытается разглядеть дракона. — От кого?

— От Григория, — поясняю. — У него печать есть. Мамина, золотая. Он ей греет, когда надо.

— Тогда пусть собирает, — Кирен кивает. — Чем больше, тем лучше. В Налоговой любят, когда много бумаг.

Григорий за дверью довольно урчит — от урчания дрожит пол, чашки в шкафу начинают мелко подпрыгивать.

Смотрю на разбитое окно, заколоченное фанерой. На Барсика — сидит у ног, хвост обернул вокруг лап, уши торчком, глаза зеленые, внимательные. На дверь, за которой дракон возится, бабочек собирает. На лицо Кирена в кристалле — осунувшееся, но решительное.

— Значит так, — говорю, и голос звучит тверже, чем я себя чувствую. — Ты, Кирен, идешь к начальству и признаешься. Я собираю справки. Григорий ловит бабочек для доказательств. Барсик...

— Я буду координировать, — перебивает кот. — Стратегически. С кофемашины.

— С кофемашины?

— Там тепло. И обзор хороший. Я все вижу. Кто пришел, кто ушел, кто с чем. И вообще, стратегу положено иметь командный пункт.

— Ладно, — Кирен вздыхает, трет глаза. — Значит, я к Модусу. Лиза — к гномам и Маланье. Григорий — ловит бабочек. Кот — координирует. План.

— План, — соглашаюсь. — Встречаемся завтра вечером. Здесь.

— Договорились.

Кристалл гаснет. Тепло уходит из ладони, остается только холодный камень, тяжелый, бесполезный.

Григорий за дверью возится, сопит, кряхтит. Бабочки вылетают из-под двери — желтые, розовые, голубые, зеленые. Кружат под потолком, садятся на стены, на столы, на разбитую люстру.

— Я пошел ловить! — доносится его голос. — Много надо?

— Чем больше, тем лучше! — кричу в ответ.

— Понял!

Тяжелая поступь удаляется. С каждым шагом дрожит пол, звенят чашки в шкафу, покачивается люстра. Потом тихо. Только ветер шуршит в фанерной дыре да бабочки шелестят крыльями.

Барсик запрыгивает на кофемашину. Когти царапают медный бок — противно так, с визгом. Он ложится, свешивает хвост, жмурится.

— Ну что, хозяйка, — говорит он. — Координирую. Первое: иди спать. Завтра трудный день.

— А справки?

— Завтра с утра. Сейчас Маланья спит, гномы спят, дракон бабочек ловит. А ты на ногах еле стоишь. Вон, глаза красные, под глазами мешки, руки трясутся.

Пытаюсь возразить, но рот сам открывается в зевке. Глаза щиплет, тело наливается тяжестью, будто кто-то свинца налил.

— Ладно, — сдаюсь. — Уговорил.

Ложусь на пол. Под голову — рюкзак, жесткий, неудобный, но другого нет. Стекло под спиной хрустит, впивается сквозь одежду. Барсик урчит на кофемашине — вибрация разносится по комнате, успокаивает, убаюкивает.

За окном фиолетовое небо. Фонари мигают устало, выплевывая последние слова — «СКИДКИ», «РАСПРОДАЖА», «УСПЕЙ». Мыльные пузыри уже не лезут из люков, только лужи мыльной воды блестят на мостовой. Где-то далеко, в стороне ММФЦ, всё еще полыхают сполохи — синие, зеленые, фиолетовые.