ГЛАВА 13: Бариста с характером

Солнце бьет в окна, разгоняя утренний полумрак. На подоконниках горшки с петрушкой — магической, той самой, что Маланья подарила. Сегодня она поет тихонько, мелодия течет едва слышно, иногда сбивается на странные нотки, похожие на мяуканье. Пахнет от нее свежестью и легкой мятой.

Барсик на кофемашине — место законное, нагретое. Греет пузо, урчит довольно, глаз не открывает, но уши торчком, ловят каждый звук. Из ноздрей иногда вылетают слабые искорки — остаточное явление после сбоя, но уже не страшное, даже забавное.

Подхожу к кофемашине, проверяю давление, уровень воды. Руки сами делают привычные движения — за годы работы в московских кофейнях они заучены до автоматизма. Нажимаю кнопку, машина оживает, шипит, выпускает пар. Запах свежесваренного кофе разносится по помещению, смешивается с мятным ароматом петрушки.

Достаю чашки — глиняные, расписные, те, что купила на рынке в первый месяц. Расставляю на стойке. Сегодня будет много народу, пятница, люди хотят кофе перед выходными.

Колокольчик над дверью звенит. Два гнома-строителя заходят, тяжело топая сапогами по каменному полу. В рабочих комбинезонах, перепачканных известкой, в касках, сдвинутых на затылок. От них пахнет потом, строительной пылью и утренним пивом. Садятся за столик у окна, шумно выдыхают.

— Доброе утро, — подхожу к ним. Чего желаете?

— Нам двойной эспрессо, — говорит тот, что с рыжей бородой, густой, как мочалка. — С магической пеной.

— С магической пеной, — эхом повторяет второй, лысый, с золотой серьгой в ухе. — Чтобы летать.

— Пена обычная, — объясняю спокойно. — Магии в кофе нет.

— Как это нет? — рыжий хмурит кустистые брови. — Вчера у соседа была магическая, он потом полдня летал! Мы сами видели! Он над стройкой парил, кирпичи подавал!

— Это был кофеин, а не магия.

Гномы переглядываются. Рыжий чешет бороду, оттуда сыплется известка. Лысый крутит в руках каску, задумчиво смотрит на меня.

Барсик на кофемашине открывает один глаз. Щурится, оценивает ситуацию.

— Елизавета, — голос у него ленивый, но твердый. — Они все равно не поймут. Скажи, что пена усиленная заклинанием «доброе утро». Они поверят.

— Ты уверен?

— Я стратег. Я знаю.

Вздыхаю, но возвращаюсь к гномам.

— Пена усиленная заклинанием «доброе утро», — говорю с самым серьезным лицом. — Действует мягко, но эффективно. Эффект длится около часа.

— О! — рыжий довольно кивает, борода трясется. — То что нужно. Нам на смену как раз.

Варю эспрессо. Двойной, крепкий, почти черный. Молоко взбиваю тщательно, до густой плотной пены, шапкой наливаю в чашки. Ставлю перед ними.

Гномы берут чашки, осторожно, двумя руками. Дуют, пробуют маленькими глотками. Рыжий первым откидывается на стуле. Стул чуть скрипит, и гном начинает слегка парить над сиденьем. Сантиметров на пять, не больше, но заметно. Ноги болтаются в воздухе.

— О! — орет он, хватаясь за край стола. — Работает! Я лечу!

— И я! — лысый тоже приподнимается, повисает над стулом, вращает глазами.

— Это просто эффект плацебо, — бормочу себе под нос, возвращаясь за стойку.

Барсик на кофемашине комментирует громко, чтобы все слышали:

— Плацебо — сильнейшая магия. Я бы взял патент.

Гномы счастливы. Расплачиваются, отсчитывая монеты, кладут вдвое больше обычного. Уходят, паря над полом, едва касаясь ногами плиток. Дверь закрывается за ними, колокольчик звенит.

— Видишь? — Барсик довольно жмурится. — Я же говорил.

— Ты всегда говоришь.

— На то я и стратег.

Подхожу к окну, выглядываю на улицу. Город просыпается окончательно. Торговцы открывают лавки, кричат, зазывают покупателей. Фонтаны с лимонадом бьют, переливаются на солнце. Дети бегают с кружками, ловят сладкие струи. Где-то вдалеке, над крышами, пролетает Григорий — чешуя блестит, из ноздрей редкие бабочки вылетают, рассыпаются в воздухе разноцветными искрами.

Петрушка на подоконнике затягивает новую песню — что-то протяжное, почти колыбельное. Солнце греет спину через стекло. В кофейне тихо, только машина гудит и Барсик урчит.

— Барсик?

— Мяу?

— Хороший день.

— Хороший, — он потягивается, выпускает когти, царапает медный бок кофемашины. — Кофе есть, петрушка поет, гномы летают. Идиллия.

— Ты опять это слово используешь.

— Я стратег. Мне положен богатый словарный запас.

— Нахал.

— Умный, — поправляет он. — Я умный.

Смеюсь. Наливаю себе кофе, сажусь за столик. Достаю блокнот, смотрю на записи. Заказы на сегодня, поставки зерен, список дел.

Колокольчик над дверью звенит, провожая последних посетителей. Гномы улетели, точнее, ушли, паря над мостовой, и теперь где-то там, на стройке, наверное, раздают кирпичи с высоты. Улыбаюсь этой мысли, убираю чашки со столиков.

Барсик на кофемашине дремлет, но ухо ведет — следит за порядком. Петрушка на подоконнике затихла, только иногда всхлипывает во сне.

А в это время в ММФЦ, в окошке номер тринадцать, совсем другая история.

Кирен сидит за столом, заваленным бумагами. Некоторые парят в воздухе — те, что он забыл расколдовать. Перед ним посетитель — эльф в длинном балахоне, с острыми ушами и обиженным выражением лица.

— Понимаете, — эльф размахивает руками, — моя трава! Мой газон! Она стрижется сама, это замечательно, но по ночам она поет! И не те песни! Какие-то марши, военные, я просыпаюсь в холодном поту!

Кирен смотрит на него мутными глазами. В руке перо, застывшее над бумагой. Мысли где-то далеко — в кофейне, у стойки, где пахнет ванилью и кофе.

— Господин Кирен! — эльф хлопает ладонью по столу. — Вы слушаете?

— Да-да, — Кирен вздрагивает, возвращается в реальность. — Трава поет. Марши. Военные. Понял.

Перо чиркает по бумаге, выводит какие-то каракули. Совершенно не относящиеся к делу.

В окне появляется Тиль. Курьер запыхавшийся, веснушчатый, сумка через плечо. Протискивается мимо эльфа, кидает на стол стопку бумаг.

— Господин Кирен, — шепчет он, наклоняясь ближе. — Вы сегодня пятый раз на часы смотрите. Ждете кого-то?

Кирен краснеет, прячет глаза:

— Нет. Просто... кофе хочется.

— Так в кофейню сходите, — Тиль пожимает плечами. — Она же рядом. Я сам там был, вкусно. И кот у них говорящий, говорят.

— Не могу, — Кирен вздыхает. — Работа. Очередь. Вот, — кивает на эльфа.

— А что с ним?

— Трава поет. Марши.

Тиль смотрит на эльфа, на Кирена, снова на эльфа. Потом замечает лист бумаги, на котором Кирен рисовал. Там, среди официальных записей, четко выведено: «Лиза».

— О, — говорит Тиль. — Понял.

Кирен хватает лист, комкает, прячет под стол. Щеки горят огнем.

— Ничего ты не понял.

— Всё я понял, — Тиль ухмыляется, подмигивает. — Удачи, господин Кирен.

И исчезает так же быстро, как появился.

Эльф смотрит на Кирена с подозрением:

— С вами все в порядке?

— Да. В полном. Что там с травой?

— Я же говорил! — эльф снова заводится. — Она поет!

— Марши, — Кирен кивает, делает пометку в бумагах. — Военные. Я записал. Примите успокоительное, через неделю пройдет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Эльф уходит, недоверчиво оглядываясь. Кирен провожает его взглядом, потом смотрит на часы. Одиннадцать утра. До обеда еще час. Можно потерпеть.

Достает из-под стола скомканный лист, разворачивает, смотрит на свое «Лиза». Усмехается, убирает в ящик стола. Бумаги над головой тихо шуршат, парят в воздухе. Кирен откидывается на спинку стула, закрывает глаза.

Светлячок под потолком мигает, напоминая о следующем посетителе. Кирен вздыхает, садится ровно, надевает маску равнодушного клерка.

— Следующий, — зовет он.

Колокольчик над дверью звенит. Поднимаю голову от стойки и замираю.

Кирен. Он стоит на пороге, мнется, переминается с ноги на ногу. Мантия мятая, волосы торчат, под глазами синие круги — не выспался, как всегда. В руках нервно теребит край рукава.

В кофейне полно народу. Все столики заняты — гномы, торговцы, пара эльфов с рынка. Гул голосов, звон посуды, запах кофе и выпечки. Только один столик у окна свободен. На нем табличка: «Для своих». Я поставила ее неделю назад, сама не знаю зачем. Просто поставила.

Кирен замечает этот столик, неуверенно подходит, садится. Смотрит в окно, делает вид, что изучает улицу. Но краем глаза следит за мной.

Барсик на кофемашине открывает один глаз, смотрит на меня, на Кирена, снова на меня. Многозначительно так смотрит. Усы топорщатся.

— Иди, — шепчет он. — Обслужи гостя.

— Я знаю.

Вытираю руки о фартук, подхожу к столику. Сердце почему-то колотится чаще обычного.

— Что сегодня? — голос ровный, спокойный. — Как обычно?

Кирен поднимает глаза. В них что-то мелькает — робость, надежда, еще что-то, чему нет названия.

— Да, — говорит он. — Капучино. И... может, поговорим?

— О чем? — удивляюсь. — О налогах?

— Нет, — он мотает головой. — Просто... Как дела?

Замираю. Смотрю на него. Он краснеет, отводит взгляд, смотрит в стол. Пальцами гладит край кружки, которую я еще не принесла.

Барсик с кофемашины комментирует:

— Иди уже, сядь. Я за стойкой присмотрю.

— Ты?

— Я стратег. Или ты забыла?

Вздыхаю, сажусь напротив Кирена. Зову пробегающего мимо Тиля — он тут как тут, вездесущий курьер:

— Тиль, присмотри за стойкой пять минут. Кофе за счет заведения.

— Легко! — Тиль довольно кивает, встает за стойку.

Барсик спрыгивает с кофемашины, подходит к стойке, встает на задние лапы, пытаясь достать до кофемашины. Вид у него сосредоточенный, почти героический.

Посетители за соседними столиками замирают. Кто-то роняет ложку.

— Кот работает? — шепчет гном за соседним столиком.

— Мяу, — отвечает Барсик. Обычное кошачье мяу, но взгляд у него говорит: «Да, я тут главный».

Тиль пытается помочь, но кот лапой нажимает на кнопку кофемашины. Машина выдает порцию эспрессо прямо в стоящую миску с водой, которую Тиль забыл убрать.

— Мне, кажется, это? — поворачивается посетитель за стойкой.

Барсик кивает. Важно, с достоинством.

Посетитель пьет. У него загораются уши — слабое золотистое свечение.

— Интересный вкус, — говорит он. — Кофе с мятой?

— С магией, — поправляет Тиль.

— А, ну тогда понятно.

Отворачиваюсь от стойки, смотрю на Кирена. Он смотрит на меня.

— Ну? — говорю. — Как дела?

— Скучно, — признается он. — В ММФЦ та же ерунда. Эльфы с магическими газонами, гномы со сломанными артефактами, жалобы на летающие папки. А тут у вас... тепло.

— Кофе греет.

— Не только кофе.

Пауза. Слишком долгая. Слишком неловкая. Барсик смотрит на нас со стойки, ухмыляется — насколько кот может ухмыляться.

— Кирен, — начинаю.

— Лиза, — перебивает он. — Я просто хотел сказать... Я привык. К тебе. К кофейне. К этому всему. Раньше просто работал, а теперь... есть ради чего просыпаться.

Краснею. Отворачиваюсь, смотрю в окно. На улице солнце, фонтан с лимонадом, редкие прохожие.

— Я тоже привыкла, — говорю тихо. — Раньше хотела вернуться домой. В Москву. А сейчас... тут кофейня, ты... то есть, вы... посетители... Гришка этот... И кот...

— Я слышал, как ты запнулась на «ты», — доносится со стойки. Барсик даже не открывает глаз. — Интересно, почему.

Кидаю в кота салфеткой. Он ловит лапой, не открывая глаз.

Кирен улыбается. Впервые за разговор — тепло, открыто.

— Я тоже привык, — повторяет он. — И мне это нравится.

В окно просовывается голова. Григорий. Огромный, бронзовый, из ноздрей вылетают редкие бабочки.

— Привет! — ревет он. — А я мимо летел! У вас пирожные свежие?

Отскакиваем друг от друга. Я — к стене, Кирен — к окну. Краснеем оба, как раки.

Барсик со стойки комментирует:

— Гриша, у тебя чутье на моменты, как у дракона на золото. Иди лучше жене купи пирожных.

— У меня нет жены, — обиженно говорит Григорий.

— Так заведи.

— А где?

— На юг слетай. Там драконицы есть.

Григорий задумывается, потом кивает:

— Я подумаю. А пирожные дадите?

— Дадим, — встаю, подхожу к стойке. Достаю коробку с пирожными, протягиваю дракону два с заварным кремом.

— Спасибо! — Григорий счастлив, бабочки сыплются из носа.

Кирен подходит к стойке, достает монеты:

— Я заплачу.

— Не надо, — останавливаю. — Ты свой.

— Свой?

— Ну... посетитель постоянный.

Он улыбается, прячет монеты обратно. Смотрит на меня, на кота, на дракона в окне.

— Я зайду завтра, — говорит он. — Кофе пить. И... просто так.

— Заходи.

Колокольчик звенит. Кирен выходит. Григорий улетает, махая крыльями. В кофейне тихо, только посетители перешептываются.

Барсик смотрит на меня, щурится:

— Ну что, хозяйка?

— Что?

— Ничего. Просто смотрю.

— Нахал.

— Умный, — поправляет он. — Я умный.

Посетители рассосались. Тихий час — время между обедом и вечерней суетой, когда в кофейне никого, только солнце полосами лежит на столах да петрушка на подоконнике тихонько напевает что-то грустное.

Убираю посуду, протираю столики. Барсик дремлет на кофемашине, но ухо ведет — притворяется, что спит, а сам слушает.

Кирен все еще сидит за своим столиком. Допивает уже третью чашку, крутит в руках пустую кружку, смотрит в окно. Не уходит. Я не выгоняю.

— Слушай, — говорит он вдруг. — А ты не хочешь вернуться? В свой мир?

Замираю с тряпкой в руке. Смотрю на него. Он смотрит в окно, делает вид, что вопрос неважный, что просто так спросил.

— Раньше хотела, — говорю медленно, раздумывая над каждым словом. — Очень. Каждую ночь просыпалась и думала: как там Москва, метро, кофейни, интернет. А сейчас...

— Что сейчас?

Сажусь за столик напротив него. Солнце слепит глаза, щурюсь, отодвигаюсь в тень.

— Сейчас тут кофейня, — обвожу рукой помещение. — Столы, стулья, кофемашина. Барсик этот наглый. Ты... то есть, вы... посетители. Гришка с бабочками. Маланья с пирожками. Даже петрушка эта поющая. И небо тут... фиолетовое было, теперь синее. И фонтаны с лимонадом. И драконы с бабочками. Это всё теперь мое. Наше.

— Наше? — переспрашивает он тихо.

— Ну... — путаюсь, краснею. — Ваше, Кирена, Гришино, Маланьино... Общее.

Барсик с кофемашины не открывает глаз, но голос подает:

— Я слышал, как ты запнулась на «ты». Интересно, почему.

— Спи, — шиплю в его сторону. — Стратег.

— Я и сплю, — мурлыкает он. — И во сне анализирую.

Кирен улыбается. Улыбка у него кривая, левый уголок рта выше правого, но теплая, настоящая.

— Я тоже привык, — говорит он. — Раньше просто работал. Приходил в ММФЦ, сидел в окошке, штамповал бумаги, спал на работе. А теперь... есть ради чего просыпаться.

Пауза. Длинная, тягучая, как карамель. Смотрим друг на друга. Солнце медленно ползет по столу, освещает его лицо, мои руки, пустые чашки.

— Есть ради чего, — повторяет он тише.

В окно просовывается голова. Григорий. Огромный, бронзовый, из ноздрей вылетают редкие бабочки.

— Привет! — ревет он. — А я мимо летел! У вас пирожные свежие?

Отскакиваем друг от друга. Я — к стойке, Кирен — к окну. Краснеем оба, как вареные раки.

Барсик со своего места комментирует лениво:

— Гриша, у тебя чутье на моменты, как у дракона на золото. Иди лучше жене купи пирожных.

— У меня нет жены, — обиженно говорит Григорий.

— Так заведи.

— А где?

— На юг слетай. Там драконицы есть. Слышал, они любят, когда из носа бабочки летят. Экзотика.

— Правда? — Григорий задумывается, глаза загораются. — Я подумаю.

— Ты подумай, — Кирен уже пришел в себя, прячет улыбку. — А мы тут... кофе пьем.

— Вижу, — Григорий кивает, задевая рогом раму. — Вы часто пьете. Вместе. Это хорошо. Дружба — это важно.

— Дружба, — эхом отзываюсь.

Григорий просовывает голову дальше, нюхает воздух:

— Пахнет вкусно. А мне пирожок дадите?

— Дадим, — вздыхаю. — Подожди минуту.

Иду к стойке, достаю коробку с пирожными. Выбираю два с заварным кремом, протягиваю дракону.

— Держи. За то, что заходишь.

— Спасибо! — Григорий счастлив, бабочки сыплются из носа дождем. — Я полетел. А вы пейте кофе. Дружите.

Голова исчезает. Слышен шум крыльев, топот, потом тишина.

Стою у стойки, смотрю на Кирена. Он смотрит на меня.

— Дружите, — повторяет он.

— Дружите, — ворчит Барсик. — Скажешь тоже. Я-то вижу.

— Ты спишь.

— Я стратег. Я сплю с открытыми глазами.

Кирен встает, подходит к стойке. Достает монеты, кладет на стойку.

— За кофе, — говорит. — И за компанию.

— Не надо, — отодвигаю монеты.

— Надо. Я же посетитель.

— Ты свой.

— Свой, — повторяет он. Улыбается. — Мне нравится это слово.

Колокольчик звенит. Дверь закрывается.

Смотрю на дверь, на монеты на стойке, на свои руки.

Барсик открывает глаза, смотрит на меня:

— Ну что, хозяйка?

— Что?

— Ничего. Просто смотрю.

— Нахал.

— Умный, — поправляет он. — Я умный!

Колокольчик звенит. Дверь закрывается за Киреном. Стою у стойки, смотрю на монеты, которые он оставил, на пустую чашку, на салфетку, которую он комкал в руках. Барсик на кофемашине урчит довольно, щурится на солнце.

Вечер опускается на город. Солнце уже не печет, а золотит, тени становятся длинными, тянутся через всю кофейню. Зажигаю магические светлячки под потолком — они мигают, разгораются, дают теплый свет.

Достаю жестяную банку с дневной выручкой, высыпаю на стол. Медяки, серебро, несколько золотых. Пересчитываю, сортирую по стопкам. Пальцы пахнут кофе, на подушечках въелась корица.

Дверь открывается. Маланья входит без стука, как всегда. В руках корзинка, накрытая полотенцем. От нее пахнет свежей выпечкой — так, что желудок подпрыгивает.

— Дочка, — она ставит корзинку на стойку, откидывает полотенце. Пирожки румяные, пухлые, пар от них поднимается. — Пирожки свежие, с капустой, с яйцом, с ливером. Бери, угощайся.

— Спасибо, Маланья.

Беру один, надкусываю. Горячо, обжигает нёбо, но вкусно — тесто слоится, начинка сочная.

Маланья садится за столик, кряхтя, отдуваясь. Смотрит на меня, на кота, на стопки монет.

— Дела идут? — спрашивает.

— Потихоньку.

— Хорошо, — кивает. — Я затем и пришла. Слушай сюда, дочка. У меня идея.

— Какая?

— На рынке место освободилось. Угловое, проходное, народу — тьма. Открой там лоток с кофе. Будешь сидеть, варить, продавать. Я рядышком, с пирожками. Вместе — сила.

Задумываюсь. Представляю: рынок, толпа, крики торговцев, запахи, очередь к лотку.

— Одна не справлюсь, — качаю головой. — Тут кофейня, там лоток. Я не разорвусь.

— А Кирена возьми, — Маланья машет рукой. — Он в ММФЦ все равно бездельничает. Я видела, как он на тебя смотрит. Согласится.

Краснею, отворачиваюсь, делаю вид, что занята монетами.

— Не знаю...

— Знаю, — Маланья стучит пальцем по столу. — Ты думай, но недолго. Место быстро разберут. Завтра решение принимай.

Барсик на кофемашине открывает глаза, потягивается, спрыгивает на пол. Подходит к Маланье, садится у ее ног, смотрит снизу вверх.

— Идея здравая, — говорит он. — Расширение бизнеса — первый шаг к монополии. А потом — мировое господство. Начнем с кофе, закончим налогами.

Маланья хохочет, заливисто, беззубым ртом:

— Умный кот! Говорящий, умный, еще и стратег. Редкий зверь.

— Я уникальный, — соглашается Барсик. — Рыбу дадите?

— Дам, — Маланья лезет в корзинку, достает сверток, разворачивает. Там рыба — вяленая, пахнет морем. — Держи, стратег.

Барсик берет аккуратно, отходит в угол, принимается за еду.

— Ты всегда мыслишь глобально, — смеюсь, глядя на кота.

— Я кот, — доносится из угла. — Мысль — моя стихия. Мыши — это мелко. Бизнес — вот где простор.

Маланья встает, поправляет платок, собирает корзинку.

— Думай, дочка. Завтра скажешь. Я рядом буду.

— Спасибо, Маланья.

— Не за что.

Уходит. Дверь закрывается.

Сижу за столом, смотрю на монеты, на пустую чашку Кирена, на кота, который доедает рыбу.

— Барсик?

— Мряу? — с набитым ртом.

— Думаешь, стоит?

— Стоит, — он проглатывает, вылизывается. — Только мага этого бери. Без него не справишься.

— Он не мой.

— Пока не твой, — кот щурится. — Но станет. Если лоток откроете, будет каждый день рядом. Привыкнет. А привычка — это почти любовь.

— Откуда ты знаешь?

— Я стратег. Я все знаю.

Смотрю в окно. Вечер, фонари зажигаются, люди спешат домой. Где-то там, в толпе, может быть, идет Кирен. Думает о чем-то своем. Может, обо мне. Может, нет.

— Ладно, — говорю. — Завтра решу.

Собираю монеты обратно в банку, убираю на полку. Протираю стойку, мою чашки, закрываю кофемашину.

Барсик уже на месте, на кофемашине, урчит, засыпает.

— Спокойной ночи, стратег.

— Мяу, — отвечает он сонно.