ГЛАВА 10. Ночь перед экзаменом

Кирен спит, уткнувшись лицом в налоговый кодекс. Бабочки тихо кружат над ним, садятся на плечи, на голову. Он не просыпается.

За окном светает. Фиолетовое небо сереет, но легкий оттенок остается. Григорий перестал петь, только изредка чихает бабочками. Тишина. Только кодекс шуршит страницами под ветром из разбитого окна.

— Буди, — командует Барсик через час. — Хватит дрыхнуть. Экзамен через три часа.

Лиза тормошит Кирена за плечо. Он мычит, не просыпается. Тогда Барсик спрыгивает со стула, подходит и бьет его лапой по руке. Когти выпущены — чувствительно.

— Ай! — Кирен подскакивает, трет глаза. — Я не сплю! Я анализирую кодекс с закрытыми глазами! Где кофе?

— Вот, — Лиза протягивает кружку. — Пей. Последний рывок.

Кирен пьет, морщится — кофе уже остыл, но горечь бодрит. Раскрывает кодекс на том месте, где заснул. Страницы помялись, на одной — отпечаток щеки, на другой — бабочка, засушенная между листами.

— Статья 478, — читает он вслух. — Налог на магические выбросы при неконтролируемом чихании дракона.

— Это про меня! — Григорий радуется, просовывает голову в окно. — Я чихаю! У меня выбросы!

— У тебя бабочки, — поправляет Барсик. — Это не считается.

— А по кодексу считается?

Кирен смотрит в книгу:

— Не написано. Там про огонь, дым и искры. Про бабочек — ни слова.

— Значит, я бесплатный! — Григорий довольно урчит, от урчания дрожат стены.

— Тише ты, — шипит Лиза. — Дай сосредоточиться.

Кирен читает дальше. Барсик сидит на стуле напротив, листает лапой страницы, комментирует:

— Пункт 345-б — глупость. Не запоминай. Пункт 346 — важный, про магическую амортизацию. Пункт 347 — опять глупость, про налог на воздух. Этого на экзамене не будет.

— Откуда знаешь?

— Я стратег. Я анализирую. Экзаменатор любит практические вопросы, а не теорию.

Кирен послушно пропускает «глупые» пункты, вчитывается в «важные». Глаза слипаются, кофе действует уже не так хорошо.

Григорий пытается помочь: просовывает голову дальше, втягивает шею, замирает. Пытается прочитать страницу через плечо Кирена. Его дыхание запотевает стекло, бабочки тают, стекают разноцветными каплями на подоконник.

— Я ничего не вижу, — жалуется он. — Но вы молодцы. Я чувствую.

— Лучше спой, — предлагает Барсик. — Для вдохновения.

Григорий задумывается, потом затягивает басом:

— В мирах родился дебет наш, в мирах он и растет...

Из пасти вместо слов вылетают цифры. Единицы, пятерки, целые столбики примеров. Они кружат над столом, садятся на страницы кодекса, на кружки, на голову Кирена.

— И кредитует каждый час, и баланс сведет!

Цифры сыплются градом. Кирен закрывает голову руками:

— Я сейчас сойду с ума!

— Не сойдешь, — Лиза ставит перед ним очередную чашку. — Пей. Читай дальше. Мы справимся.

Кирен пьет. Читает. Барсик комментирует. Григорий поет и сыплет цифрами. Лиза варит кофе.

За окном светает все сильнее. До экзамена два часа.

За окном светает все сильнее. Фиолетовый рассвет пробивается сквозь фанеру, заколачивающую разбитое окно, ложится полосами на пол, на стол, на раскрытый кодекс. Пахнет остывшим кофе, ванилью и драконьей шерстью. Где-то на улице просыпаются птицы — каркают, перекликаются, но осторожно, будто боятся спугнуть тишину.

Кирен читает, но глаза слипаются. Веки тяжелеют с каждой минутой, слова плывут перед глазами, расплываются, превращаются в цветные пятна. Он трет лицо ладонями — кожа горячая, шершавая, под глазами мешки. Щиплет себя за руку, оставляя красные следы. Помогает на секунду, потом глаза снова закрываются.

— Статья 523, — бормочет он, пытаясь фокусироваться на странице. — Налог на магических существ, временно утративших магию... или изменивших магический фон... или...

Голова падает на раскрытую книгу. Глухой стук — лоб встречается со страницами. Кирен замирает. Дыхание становится ровным, глубоким.

— Заснул, — констатирует Барсик.

— Пусть, — Лиза смотрит на него, не отрываясь от кофейной чашки, которую держит в руках. — Десять минут. Хотя бы десять минут.

Кирен спит, уткнувшись лицом в страницы. Щека прижата к параграфу о штрафах, губы приоткрыты, на подбородок натекла слюна. Пахнет от него кофе, усталостью и чернилами. На щеке отпечатываются буквы — «налог», «дракон», «ответственность» — вдавленные в кожу, красные, как клеймо.

Лиза смотрит на него. Впервые видит его не ленивым, не сонным, не вечно раздраженным. Просто уставшим. До предела. До дна. Руки, сжимающие кружку, дрожат. Плечи опущены. Даже во сне он хмурится, будто и здесь его мучают цифры и параграфы.

— Он старается, — тихо говорит она. Голос срывается, приходится откашляться.

— Еще как, — Барсик сидит на стуле напротив, наблюдает. Уши прижаты, хвост обернут вокруг лап. — Раньше я думал, он просто ленивый. А он... другой.

— Какой?

— Выгоревший. Шесть лет в ММФЦ, одно и то же, без повышений, без надежды. Сидит в своем окошке, штампует бумажки, спит на работе, потому что делать больше нечего. А тут ты появилась. Кофейня, дракон, бабочки, сбой. Он ожил.

— Я не просила его оживать.

— Ты и не просила. Само вышло. — Барсик щурится, зеленые глаза блестят в полумраке. — Он ради тебя старается, кстати.

— Что значит ради меня?

— Ему плевать на мир, — кот облизывает лапу, проводит по уху, приглаживая шерсть. — Честно. Если бы мир рухнул — он бы нашел уголок, где поспать, и переждал. А на тебя ему не плевать. Я же стратег, я вижу.

Лиза отворачивается, краснеет. Шея заливается жаром, щеки горят. Молчит, смотрит в стену, на тени от фанеры.

— Ладно, не смущайся, — Барсик спрыгивает со стула, мягко приземляется на пол. Когти цокают по плитке. — Я пока проверю, как там Григорий.

Кот выходит на улицу. Сквозь разбитое окно слышно, как он шуршит по мостовой, как Григорий вздыхает.

Григорий сидит на мостовой, поджав хвост, бабочки вьются вокруг него разноцветным облаком. Увидев кота, он оживляется:

— Не шуми, — шипит Барсик, подходя ближе. — Там спят.

— Я тихо, — шепчет дракон. Голос у него низкий, гулкий, но он старается говорить еле слышно. Получается плохо — гул разносится по пустой улице, отражается от стен. — Я вдохновляю просто. Сижу, вдохновляю. Можно?

— Вдохновляй, но без цифр.

Григорий зажимает нос лапой, чтобы не чихать. Бабочки все равно вылетают из-под пальцев, кружат, садятся ему на голову.

В кофейне Лиза подходит к столу. Осторожно, стараясь не шуметь. Смотрит на спящего Кирена сверху вниз. Потом берет плед — тот самый, вязаный, что купила у бабки на рынке, большой, теплый, пахнущий шерстью и травами. Накрывает его. Плед ложится на плечи, закрывает спину, спадает на пол.

Кирен во сне бормочет:

— Дебет... кредит... бабочки... не сходится...

— Идиот, — шепчет Лиза, но в голосе нет злости. Тепло, почти нежность.

Он вздрагивает, открывает глаза. Мутные, красные, непонимающие. Смотрит на плед, на Лизу, снова на плед.

— Я не сплю! — выпаливает он. — Я анализирую кодекс с закрытыми глазами! Где кофе?

— Не спишь, — улыбается Лиза. — Конечно, не спишь.

— А что тогда?

— Ничего. Отдыхай.

Кирен смотрит на нее долго, пытаясь понять, издевается или нет. Потом переводит взгляд на плед. Понимает. Краснеет так, что даже сквозь усталость видно.

— Я это... спасибо.

— Не за что. Кофе будешь?

— Буду.

Лиза наливает свежую чашку. Кофе льется тонкой струйкой, пар поднимается вверх, пахнет горечью и корицей. Ставит перед ним. Кирен берет кружку, греет руки, пьет маленькими глотками. Морщится — горячо, горько, но пьет.

— Сколько времени?

— Пять утра. Четыре часа до экзамена.

— Четыре, — повторяет он. — Успеем?

— Успеем.

Барсик возвращается с улицы. Лапы ступают бесшумно, но скрип половиц выдает его. Запрыгивает на стул, сворачивается клубком:

— Григорий обещал тихо сидеть. И не чихать. По крайней мере, попытается.

— Спасибо, — Кирен криво улыбается. Уголки губ ползут вверх, но глаза остаются уставшими. — Вы тут... команда настоящая.

— Команда, — подтверждает Барсик. Жмурится, урчит довольно. — А теперь давай, открывай кодекс. Осталось всего ничего. Выучим — будет нам счастье. Не выучим — Гриша нас в архиве навещать будет. С бабочками.

Кирен открывает книгу. Страницы шуршат, пахнут пылью и магией. Смотрит на буквы, цифры, параграфы. Вздыхает.

— Я никогда это не выучу.

— Выучишь, — Лиза садится напротив. Локти на стол, подбородок на ладони. — Мы рядом.

— Мы рядом, — эхом отзывается Григорий с улицы. Голос глухой, но слышно хорошо.

Кирен смотрит на них. На кота, урчащего на стуле. На Лизу, уставшую, но упрямую. На драконью голову в окне, из ноздрей которой вылетают бабочки. Глаза у него становятся чуть спокойнее. Дыхание ровнее.

— Ладно, — говорит он. — Работаем.

И снова утыкается в книгу. Пальцы скользят по строчкам, губы шевелятся, повторяя слова. Бабочки тихо кружат над столом, садятся на страницы, перебирают крыльями. Кофе остывает в кружке.

За окном светает. Фиолетовый рассвет разгорается, заливает улицу, фанеру, стол. До экзамена три часа.

До экзамена три часа. Кирен снова уткнулся в кодекс, бормочет, трет глаза, пьет кофе, который уже не помогает. В кофейне душно, пахнет кофеином, усталостью и драконьим дыханием. Голова гудит, мысли путаются.

Лиза встает, потягивается. Спина затекла, шея не поворачивается. Ноги сами несут к выходу, на свежий воздух, подальше от этих бесконечных страниц.

— Я выйду, — бросает она. — Подышу.

Барсик кивает, не отрываясь от кодекса, который листает лапой.

На улице холодно. Фиолетовый рассвет разлился по небу, окрасил крыши, мостовую, драконью чешую. Григорий сидит на мостовой, поджав хвост, бабочки вьются вокруг него разноцветным облаком. Увидев Лизу, оживляется, дергает ухом.

— Устала? — спрашивает он. Голос низкий, гулкий, но тихий — специально для нее.

— Есть немного.

Лиза подходит ближе, протягивает руку, гладит его по носу. Чешуя теплая, гладкая, под пальцами чуть вибрирует. Григорий зажмуривается от удовольствия, подставляет морду, как огромный кот.

— Хорошо тебе, — говорит она. — Сидишь тут, дышишь, бабочками чихаешь. А мы там с ума сходим.

— Я помогаю, — обиженно сопит дракон. — Я вдохновляю. И цифрами помогал, помнишь?

— Помню. Спасибо.

Григорий открывает глаза, смотрит на нее внимательно. В желтых зрачках плещется что-то непривычное — мудрость, что ли? Обычно он наивный, как ребенок, а сейчас будто постарел лет на сто.

— Лиза, — говорит он тихо. — А зачем ему учить все?

— Что?

— Ну кодекс. Все три тысячи страниц. Экзамен же не на память, а на понимание, да?

— Наверное.

— В налоговой главное — не знать, — Григорий чешет когтем за ухом, бабочки сыплются, кружат. — А уметь договориться. Мой папа говорил: если налоговая придет — не спорь, а предложи чай с пирожками.

Лиза смотрит на него. Дракон с бабочками из носа, с чешуей, переливающейся в фиолетовом свете, с наивными глазами — и такие слова.

— Твой папа мудрый был.

— Был, — Григорий вздыхает. — Улетел на юг. Но я его помню. Он всегда говорил: «Гриша, люди не любят цифры. Люди любят, когда их понимают. Придешь в налоговую — улыбнись. Спроси, как дела. Предложи пирожок. И бумаги сами подпишутся».

Лиза смеется. Устало, но смеется.

— Твой папа гений.

— Я знаю, — Григорий довольно щурится. — Так что пусть он не кодекс учит, а улыбаться учится. Беатриса — она строгая, но внутри, наверное, добрая. Просто у нее работа такая — всех пугать.

— Добрая? — Лиза сомневается. — Она на нас штраф наложила за кота.

— За дело, — Григорий пожимает плечами. — Кот незадекларированный. У нас так нельзя. Она права.

— Ты за нее заступаешься?

— Не заступаюсь. Просто понимаю. Она тоже живая. Просто устала, наверное, как и вы. Всю жизнь в налогах, в бумагах, в цифрах. А тут вы пришли — с драконом, с котом, с бабочками. Интересно ей.

Лиза задумывается. Смотрит на свои руки — в чернилах, в кофейных пятнах, в мелких царапинах от фанеры.

— Думаешь?

— Знаю, — Григорий чихает — из ноздрей вылетают бабочки, розовые, голубые, золотые. Они кружат вокруг Лизы, садятся на плечи, на голову, на руки. — Вот видишь, даже у меня внутри доброта вылетает. Хотя я дракон. А она налоговая. Но внутри, может, тоже бабочки.

Лиза смотрит на бабочек. Они перебирают крыльями, щекочут кожу.

— Гриша, — говорит она. — А ты откуда такой умный взялся?

— Я дракон, — он гордо вскидывает голову. — Драконы мудрые по природе. Просто я молодой еще, забываю иногда.

— Не забывай.

— Постараюсь.

Лиза стоит, гладит его по носу, смотрит на фиолетовое небо. Бабочки вьются вокруг, садятся на волосы, на одежду. Холодно, но хорошо.

— Ладно, — говорит она наконец. — Пойду скажу ему. Про улыбку.

— Иди, — Григорий кивает. — Я тут подожду. Если что — рычите.

Лиза заходит в кофейню. Кирен все так же сидит над кодексом, Барсик листает страницы лапой. Пахнет кофе, усталостью и надеждой.

— Кирен, — зовет она. — Отдохни минуту. Скажу кое-что.

За окном светает. Фиолетовый рассвет разливается по небу, пробивается сквозь щели в фанере, ложится полосами на пол, на стол, на пустые чашки. Пахнет остывшим кофе, ванилью, драконьей шерстью. Где-то на улице просыпаются птицы — каркают, перекликаются, но осторожно, будто боятся спугнуть тишину.

Лиза смотрит на часы. Маятник качается, отсчитывая последние минуты. Кирен сидит с закрытыми глазами, Барсик урчит у него на коленях. Тишина. Только бабочки шуршат крыльями под потолком, садятся на люстру, перебирают лапками.

— Вставай, — командует она через сорок минут. Голос хриплый от усталости, но твердый. — Пора.

Кирен открывает глаза. Красные, усталые, но уже не такие мутные, как ночью. Веки припухли, под глазами черные круги. Отдых помог — хоть немного. Он проводит рукой по лицу, трет щеки, пытаясь разогнать кровь.

— Я готов, — говорит он. Голос хрипит, срывается.

Барсик спрыгивает с колен, потягивается, выгибает спину. Когти цокают по каменному полу. Шерсть взъерошена, но глаза блестят — выспался, отдохнул, готов к подвигам.

Кирен встает, поправляет мантию. Она мятая, в чернильных пятнах, на плече прилипло перо, подол волочится по полу. Пахнет от нее пылью, кофе и вчерашним дымом. Он пытается отряхнуться — бесполезно, только размазывает грязь.

— Парадная? — Лиза смотрит скептически, приподнимает бровь.

— Другой нет.

— Ладно. Хоть так.

Кирен накидывает мантию, застегивает криво — верхняя пуговица попадает не в ту петлю. Пальцы дрожат, не слушаются. Лиза подходит, поправляет, застегивает правильно. Тепло ее рук чувствуется даже сквозь ткань.

— Спасибо, — шепчет он.

Барсик подходит, оценивает взглядом:

— Шишка будет заметна.

— Где?

— Там, где я спрячусь.

Кирен сгибается, кот запрыгивает ему на спину, забирается под мантию. Лапы перебирают по позвоночнику, щекотно. Ткань топорщится, образуя холмик между лопатками. Кот возится, устраивается поудобнее.

— Видно? — голос Кирена глухой, напряженный.

— Видно, — Лиза качает головой, отходит на шаг, прищуривается. — Как будто горб вырос. Или опухоль.

— А если так?

Кирен расправляет плечи, мантия спадает ровнее. Холмик становится меньше, но все равно заметен — ткань натягивается, топорщится.

— Лучше. Но все равно видно.

— В МНИ темно, — Барсик из-под мантии голос звучит глухо, приглушенно. — Лампы там тусклые, серые. Не увидят.

— Надеюсь.

Лиза протягивает термос — старый, потертый, с отколотой эмалью, на боку вмятина. Термос тяжелый, теплый, от него пахнет свежим кофе.

— Держи. На удачу.

Кирен берет термос, прижимает к груди. Тепло разливается по ладоням, по рукам, по всему телу. Пальцы сжимаются на гладком металле.

— Спасибо.

— Не за что. Возвращайся живым.

— Из налоговой?

— Из экзамена.

Кирен криво улыбается. Уголки губ ползут вверх, но глаза остаются серьезными, напряженными.

— Постараюсь.

Григорий просовывает голову в окно. Фанера жалобно скрипит, прогибается. От его дыхания по комнате разносится тепло, бабочки влетают внутрь, кружат над столом, садятся на кодекс, на чашки, на голову Кирена.

— Я подвезу! — ревет он. Голос низкий, гулкий, от него дрожат стены. — Быстрее! Садитесь!

Выходим на улицу. Холодный утренний ветер бьет в лицо, пахнет мыльной водой, выпечкой, дымом. Фиолетовое небо нависает над крышами, тяжелое, болезненное, но уже светлеет по краям. Город просыпается — где-то открываются ставни, слышны голоса, скрип телег.

Григорий припадает к земле, мы с Киреном забираемся на спину. Чешуя теплая, гладкая, под ладонями чуть вибрирует. Барсик под мантией ворчит, перебирает лапами, устраивается поудобнее.

— Полетели, — командует кот. Голос глухой, но слышно хорошо.

Григорий взлетает. Тяжело, мощно, крылья рассекают воздух с шумом, похожим на гром. Внизу уплывает кофейня, улица, рынок. Люди поднимают головы, машут руками, кричат что-то вслед.

Григорий летит низко, над крышами, чтобы не привлекать внимания. Но его бабочки выдают — тянутся за ним разноцветным шлейфом, искрятся в фиолетовом свете. Они залетают в открытые окна, садятся на подоконники, на головы прохожих, на спящих котов.

Из окон кричат:

— Спасибо! У нас тут леденцы выросли!

— Еще бабочек!

— Дракон, давай еще!

Григорий довольно урчит, от урчания дрожит его спина. Бабочки вылетают чаще, гуще, закрывают небо разноцветной пеленой.

— Я популярный, — говорит он гордо.

— Ты местная достопримечательность, — Барсик высовывает голову из-под мантии. Шерсть растрепалась, усы торчат в разные стороны. — Бесплатный генератор счастья. В газетах про тебя напишут.

— Правда?

— Обязательно. «Дракон с бабочками спас город от налоговой тоски». Хороший заголовок.

Кирен молчит. Смотрит вперед, на приближающееся здание ММФЦ. Оно вырастает из утреннего тумана — серое, тяжелое, с колоннами и высокими окнами. На крыльце уже видна фигура — кто-то ждет, машет рукой. Тиль.

Григорий приземляется прямо у входа. Когти скребут по камню, оставляя глубокие борозды, искры летят. Тиль подбегает, запыхавшийся, глаза горят, веснушчатое лицо раскраснелось.

— Господин Кирен! — выпаливает он. — Вы сдавать? Удачи! Я болею! Весь ММФЦ болеет! Даже светлячки!

— Спасибо, Тиль.

Кирен сползает со спины дракона. Ноги дрожат, еле стоят. Мантия топорщится, Барсик под ней перебирает лапами, устраивается.

— Барсик?

— Тут я, тут. Иди уже. Дыши ровно, не дергайся.

Лиза остается на драконе, смотрит сверху. Ветер треплет волосы, задувает под куртку.

— Сдашь, — говорит она. Голос ровный, спокойный, но в глазах тревога.

— Если нет — будешь меня в архиве навещать?

— Обязательно. С пирожками. И с бабочками.

Кирен улыбается — в первый раз за ночь по-настоящему. Улыбка кривая, усталая, но теплая. Разворачивается и идет к дверям. Каблуки стучат по каменным ступеням. Толкает тяжелую створку, заходит внутрь.

Двери закрываются за ним с глухим стуком.

Тишина. Только ветер свистит да бабочки шуршат.

— Сдаст? — спрашивает Григорий. Голос тихий, обеспокоенный.

— Должен, — Лиза гладит его по шее. Чешуя теплая, гладкая, под пальцами чуть вибрирует. — У него теперь есть стратег.

— А у меня есть бабочки.

— И бабочки.

— Я пускал. Для вдохновения.

— Спасибо, Гриша.

Они сидят на драконе, смотрят на двери ММФЦ, ждут. Фиолетовое небо светлеет, становится сиреневым, потом бледно-лиловым. Город просыпается окончательно — шум нарастает, голоса, стук колес, крики торговцев.

Внутри, в экзаменационном зале, Кирен садится за кабинку. Стекло холодное, стул жесткий, пахнет пылью и успокоительным. Мантия топорщится между лопатками. Перед ним — чистый лист, перо, чернильница. Руки дрожат.

Из-под мантии шепот, еле слышный:

— Не дрейфь. Я с тобой. Дыши. Смотри на лист. Жди вопросов.

Кирен выдыхает. Медленно, глубоко. Берет перо. Пальцы сжимаются на деревянной ручке. Над головой механический голос объявляет:

— Экзамен начинается. Время — три часа. Запрещено пользоваться магией, артефактами и живыми существами для подсказок.

Барсик под мантией замирает. Не дышит. Кирен смотрит на первый вопрос. Читает. Улыбается. Шепот из-под мантии:

— Пункт 345-б. Ответ «в». Пиши.

Перо скрипит по бумаге.