Глава 9. Пять холодных

Дом Совета оказался приземистым и некрасивым.

Я почему-то ждала зала со сводами. А это был длинный двухэтажный сруб на каменном подклете, с новой железной крышей и старыми, ушедшими в землю нижними венцами, похожий скорее на контору лесхоза, чем на место, где решают судьбы ста сорока шести человек. Над крыльцом висел щит с тремя березовыми листами, и с одного листа облупилась краска.

Архив был в подклете. Пахло сухой бумагой, мышами и известкой.

Тихон Мезень шел впереди с керосиновой лампой, хотя электричество было: он сказал, что при лампе видно пыль, а при лампочке нет. Мы шли гуськом между стеллажами: он, я, Корнел, Юрген с двумя своими.

– Полка четыре, ряд второй, – сказал Тихон и остановился.

Он поднял лампу и повел ею вдоль корешков, медленно, сверху вниз. Полоса пыли на верхнем обрезе книг лежала ровно, как снег на подоконнике, ни разрыва, ни следа пальцев.

– Вот, – сказал он. – Смотрите сами, пока я не трогал. Ровно.

Юрген наклонился и посмотрел вдоль полки одним глазом, как смотрят вдоль ствола.

– Ровно, – подтвердил он.

Тихон снял книгу.

Она была тяжелая, в коричневой коже, с медной застежкой, позеленевшей от времени. На корешке тиснением: «Книга межевая. Северный отвод».

Он положил ее на пюпитр, расстегнул застежку и раскрыл.

Между сто двенадцатой и сто тринадцатой страницами лежал сложенный вдвое лист.

Не вклеенный. Просто лежал, за двенадцать лет отпечатавшись в бумагу желтоватым прямоугольником.

Тихон развернул его на пюпитре и отступил на шаг, чтобы никто потом не сказал, что он держал его в руках дольше нужного.

Лампа горела. Все читали молча.

«Заемное письмо.

Я, Клим Вершин, альфа Серебряной Стаи, признаю долг перед стаей Красного Оврага и лично перед Ставром Гончаром, ее альфой.

Основание: работа по продлению носительницы Ингрид Вершиной, взятая мастерами Красного Оврага по моей просьбе, а также предоставленное ими старое знание.

В уплату обязуюсь выдать Красному Оврагу первого носителя, который прорастет в Серебряной Стае после Ингрид Вершиной, живым и невредимым, в течение сорока дней с того дня, как прорастание станет явным.

Сверх того в задаток передан живой хранитель разорванной связи, для пробы.

Свидетель и держатель реестровой записи: Ждан Порубов.»

Дальше стояли две подписи и дата.

Я прочитала это трижды, и на третий раз буквы начали расползаться, потому что у меня дрожали не руки, а глаза.

Сверх того в задаток передан живой хранитель разорванной связи.

Не «тело». Не «останки». Передан. Живой.

Внизу листа, на широком поле, шли строчки, написанные другой рукой, карандашом, быстро и косо, с нажимом, который местами прорвал бумагу:

«Списал с подлинника в ночь на девятое. Подлинник у Гончара, второй экземпляр в реестре, лист изъят. Клим торгует моей дочерью за лишний год жизни своей жены. Задаток это я. Пусть. Если возьмут меня, дочь останется никем. Тихон, не открывай. Рея, прости.»

Я села прямо на пол, между стеллажами, потому что стула там не было.

Корнел не сел. Он стоял над пюпитром, упершись в него обеими руками, и я слышала, как под ладонями скрипит старое дерево.

– Юрген, – сказал он.

– Альфа.

– Двенадцать лет назад ты подтвердил в Совете, что тело осмотрено.

Пауза была недолгая. Юрген Тал стоял с прямой спиной, и его щебеночный голос не изменился ни на ноту.

– Подтвердил.

– Ты его видел?

– Нет.

– Почему?

– Альфа сказал: скажешь, что видел. Я сказал. – Юрген смотрел прямо перед собой, в стеллаж. – Я двадцать лет носил его слово, как воду в ладонях, и ни разу не пролил. Вот и вся причина. Другой у меня нет и не будет, и оправдываться я не стану.

– Ты понимаешь, что ты сделал.

– Понимаю с той ночи, как ты меня спросил в первый раз, – сказал Юрген. – Ты спрашивал восемь лет назад. Я тогда соврал. Сегодня не вру. Суди, альфа.

Корнел долго молчал.

– Позже, – сказал он наконец. – Сначала работа. Ждана Порубова сюда. Не посылай молодых, сходи сам.

Ждан Порубов пришел через сорок минут.

Он оказался совсем не таким, как я его представляла. Я ждала жирного чиновника с влажными руками. Пришел высокий сутулый человек лет пятидесяти пяти, в вязаной кофте под пиджаком, с бледным, каким-то мятым лицом и очень аккуратными руками. От него пахло мылом.

Он посмотрел на лист на пюпитре и не стал притворяться, что не понимает.

– А, – сказал он. – Все-таки нашлось.

И сел на скамью у стены, не дожидаясь разрешения.

– Оружейный шкаф, – сказал Корнел. – Открывай.

Шкаф стоял в дальнем углу подклета: чугунный, вмурованный в кладку, с двумя замками. Ждан достал из внутреннего кармана ключ на шнурке, сам, без напоминания.

Внутри, на суконном ложе с семью выемками, лежали семь ножей.

Черные, короткие, широкие. Одинаковые.

– Семь, – сказал Ждан. – Как в описи.

Тихон полез за лупой. Юрген встал так, чтобы никто не оказался у него за спиной.

Я подошла к шкафу.

Не знаю, зачем я это сделала. Никто меня не просил, и я не собиралась ничего доказывать. Просто рядом с этим шкафом воздух был не такой, как в двух шагах от него, и мне захотелось понять, где кончается это «не такой».

Я провела ладонью над ложем, не касаясь, сантиметрах в трех.

Над первым ножом было холодно. Не как над железом в холодном подвале. Иначе: как над прорубью, когда стоишь и чувствуешь тягу снизу. Над вторым так же. Над третьим, четвертым, пятым.

Над шестым и седьмым ничего не было.

Ровно ничего. Обычный металл, обычный подвал.

– Пять, – сказала я и удивилась, до чего спокойно это прозвучало.

Все повернулись ко мне.

– Пять холодных, – сказала я и показала. – Вот эти. А два вот эти, крайние справа, просто железо.

Тихон подошел с лупой и наклонился над ложем так низко, что чуть не задел ножи носом.

Он смотрел долго. Минуты три.

– Госпожа Соколова права, – сказал он и выпрямился, и голос у него был странный. – Более того. Смотрите сюда, альфа. Вот подлинный лист: семь жилок, полоса с уступом. Вот шестой: жилок пять, полоса гладкая, работа старая, обиходная, лет двенадцать ей, и подделана она нашим мастером, я даже знаю каким, у него всегда уходил вправо угол. А вот седьмой.

Он подвинул лампу.

– Седьмой кован в этом году. Металл не тот, лист о пяти жилках, но полоса с уступом, уступ сделан по памяти, коряво. И вот тут, у пятки, клеймо забито поверх другого клейма. Забито плохо. Под ним читается клык в круге.

– Красный Овраг, – сказал Юрген.

В подклете стало очень тихо. Наверху, над нами, по половицам прошли чьи-то шаги и стихли.

Ждан Порубов сидел на скамье, сложив свои аккуратные руки на коленях, и смотрел в пол.

– Шестой мой, – сказал он. – Заказал двенадцать лет назад, через месяц после того, как Соколов вынес нож из шкафа. У меня опись, я за нее отвечаю головой. Не хватало одного. Я заказал седьмой... то есть шестой... – Он сбился и махнул рукой. – Заказал подделку. Чтобы сходилось. Это преступление, я знаю. Судите.

– А седьмой? – сказал Корнел.

– Седьмого я не клал.

– Ключ у тебя.

– Ключ у меня, – согласился Ждан. – И три месяца назад я его давал.

Он поднял голову.

– Ольге Гривне.

Корнел не двинулся с места, но лампа на пюпитре качнулась, будто по подвалу прошел сквозняк.

– Зачем.

– Она пришла с бумагами торгового дома. Сказала, что страховщики в Черной Пяди требуют опись всего, что стая держит под замком, вплоть до старого железа, иначе не продлят обеспечение по векселям. Показала письмо со штампом. Я дал ключ на два часа и сидел этажом выше, потому что у меня был квартальный отчет. – Он говорил ровно, монотонно, как читают приговор себе. – Я не пересчитывал после. Опись сходилась по бумаге, а бумагу подавала она. Я не пересчитывал, альфа. Я хранитель реестра, и я не пересчитал.

Юрген вышел, не спрашивая, и я услышала, как наверху он кому-то коротко говорит два слова.

– Теперь второе, – сказал Корнел. – Долг. Реестровая запись от седьмого числа. Заявка в аукционный дом на лот семнадцать. Твоя работа?

– Моя.

Он сказал это без паузы, и я поняла, что он готовился к этому вопросу двенадцать лет.

– Зачем?

Ждан Порубов посмотрел на вексель на пюпитре.

– Затем, что вот это, – сказал он, – обязывает стаю. Не Клима. Стаю. Заемное письмо альфы, свидетельствованное хранителем реестра, гасится только исполнением или уплатой. Я двенадцать лет сидел на этой бумаге и ждал, когда корень прорастет, потому что в тот день Ставр Гончар придет получать. И он придет по праву. По Кодексу, альфа. Не набегом.

– Дальше.

– Дальше я стал искать в Кодексе щель. – Ждан развел свои аккуратные руки. – И нашел. Выдаче подлежит носитель. Свободный человек. А если этот человек к тому дню состоит в найме-замещении у Серебряной Стаи, он не свободный, он лот, и распоряжаться им может только держатель договора. Выдать его по векселю нельзя, пока не погашен долг. Я мог держать ее в найме двадцать лет и потянуть время, а за двадцать лет можно найти, чем перебить вексель.

Я слушала и понимала, что вот сейчас, в этом подвале, ко мне поворачивается лицом самое паршивое, что бывает: чужая забота, которой меня не спросили.

– Вы придумали моему отцу долг, – сказала я. – Тридцать семь тысяч золотых. Вы внесли покойника в реестр и выставили меня на аукцион, как корову, чтобы спрятать от векселя.

– Да, – сказал Ждан.

– Меня раздевали на сцене под сотней глаз. У меня на руке была бирка с выжженным номером.

– Да, – сказал Ждан.

– Скажите хоть что-нибудь.

Он поднял на меня глаза, и они были совершенно сухие.

– Мой сын не поднялся после первого обращения, – сказал он. – Через два года после Ингрид. Ему было семнадцать. Он лежал четыре месяца, и последние три недели уже не узнавал меня, и в конце его рвало пополам, потому что связь не держала, а луна тянула. Я вел реестр и вписывал в него каждого, кто не поднялся, своей рукой. Одиннадцать имен за двенадцать лет, госпожа Соколова. Первым в списке мой Тимоша, потому что по алфавиту.

Он опустил взгляд.

– Я знал, что делаю с вами гадость. Я решил, что гадость с одной хуже, чем одиннадцать имен и еще одиннадцать сверху. Это не оправдание. Это арифметика, которой я жил. Вы, кажется, тоже умеете считать.

Я стояла и ненавидела его.

И одновременно, где-то под ненавистью, ровно и мерзко, стояло понимание: если бы мне дали выбрать между Дарьей Евсеевой и одиннадцатью мальчиками, я не знаю, что я выбрала бы.

– А Гончару кто сказал? – спросил Корнел.

– Не я, – сказал Ждан. – Клянусь чем хотите. Я прятал ее от Гончара, зачем бы я стал ему звонить.

– Ольга Гривна держит счета стаи в банке Черной Пяди, – сказал Тихон негромко, ни к кому не обращаясь. – Черная Пядь это два дня пути от Красного Оврага и полчаса от их торгового двора. И, если позволите, альфа: заявку на лот семнадцать Гончар подал через девять дней после того, как реестровая запись прошла через руки Ольги Гривны на подпись. Я это проверял, я же спрашивал дважды.

Наверху хлопнула дверь. По лестнице загремели сапоги.

Юрген спустился и встал в круг лампы.

– Двое, альфа, – сказал он. – Первое: Ольга Гривна выехала в Черную Пядь позавчера утром. Дом закрыт, в конюшне нет двух лошадей, и она забрала конторские книги торгового дома за три года.

– Второе.

– Второе хуже. – Юрген помолчал. – Клим Вершин четыре дня назад выехал из Тихой Заимки. Взял сани, двоих людей и лошадь под вьюк. На север не поворачивал. Его видели на развилке у Кривого Зуба.

Я услышала, как Тихон Мезень медленно снимает очки.

Четыре дня. А запаху над разрытой могилой было три.

Корнел не успел ничего сказать.

Наверху снова стукнула дверь, и молодой охранник, тот, что стоял на крыльце, сбежал вниз через две ступеньки и остановился, увидев, сколько нас.

– Альфа. От Красного Оврага человек. Один, безоружный, стоит за воротами и не входит. Говорит, у него письмо и что ответ нужен до полуночи.

– Письмо сюда, – сказал Корнел.

Конверт был плотный, без надписи. Внутри лежал один лист и что-то маленькое, твердое, отчего конверт держал угол.

Корнел прочитал лист первым и передал мне, не глядя.

«Вершин.

Четверо моих гостей живы и здоровы. Ты знаешь, о ком речь. Сушильня на Черной Пяди, завтра в полдень, земля ничья, свидетели твои и мои.

Меняю четверых на одну. Придет сама и по своей воле, иначе обмена нет: по вашему же Кодексу выдача носителя без его согласия недействительна, а я, в отличие от твоего отца, бумаги читаю.

Оружия не бери, я не возьму тоже.

Ставр Гончар.

P. S. Девочка спрашивала, что делают с теми, кого никто не покупал повторно. Пусть посмотрит на бирку и подумает.»

Я перевернула конверт над ладонью.

Из него выпала деревянная бирка на обрывке бечевки.

Цифра шестнадцать была выжжена, а не написана. Чернила стираются, а огонь нет, мне объяснили это доброжелательно, как объясняют правила игры ребенку.