Глава 2. Сорок дней
Машина была тихая и дорогая, такая, в которой не хочется разговаривать, потому что молчание само по себе кажется частью интерьера. Темная кожа сидений. Тонированные стекла. Водитель с каменным затылком. И он, Корнел Вершин, на переднем пассажирском месте с телефоном в руках.
Я сидела сзади и смотрела в окно.
Город уплывал назад: сначала грязноватые торговые кварталы, потом широкие бульвары старого центра, потом пригородные особняки за высокими заборами. Дорога шла все выше, в предгорья, и я понимала, что уже не смогу вернуться пешком, даже если очень захочу.
На коленях у меня лежал сложенный вчетверо лист договора. Я держала его двумя руками, как держат билет, по которому еще неизвестно, куда едут.
— Вопросы есть? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— Три, — сказала я.
Пауза. Потом он убрал телефон в карман и обернулся. Это было неожиданно, я не думала, что он вообще повернется.
— Слушаю.
— Первое. Зачем вы заплатили сорок тысяч за Пустую с нулевыми навыками?
Ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Второе?
— Второе. Что именно вы от меня хотите? Договор найма-замещения допускает широкий спектр обязательств. Я читала Кодекс.
— Значит, грамотная, — произнес он без интонации. Это не было комплиментом. Просто констатация. — Третье?
— Третье. Долг моего отца, тридцать семь тысяч золотых. Вы заплатили сорок. Разница в три тысячи это что? Премия аукциону или вы хотите, чтобы я отрабатывала больше, чем официально числится?
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом слегка, совсем чуть-чуть, изменилось что-то в углах его рта, не улыбка, слишком мало для улыбки, но что-то в ту сторону.
— Три тысячи, аукционный сбор, — сказал он. — Платит покупатель. Стандартная практика.
— А на первые два вопроса?
— Ответ будет. Не сейчас.
— Есть еще четвертый, — сказала я. — Незаявленный.
Водитель едва заметно скосил глаза в зеркало. Корнел не шевельнулся.
— Реестровая запись о долге моего отца сделана девять дней назад. Он умер двенадцать лет назад. Двенадцать лет никто не вспоминал, а девять дней назад вспомнили все сразу, включая аукционный дом, у которого запись прошла первым номером. Так не бывает.
— Так бывает, — сказал он. — Только это называется не «вспомнили».
— А как называется?
— Ответ будет. Не сейчас.
Он снова взял телефон. Разговор был окончен.
Я отвернулась к окну. Снаружи шел мелкий дождь, и фары встречных машин размазывались по стеклу. Злость поднималась откуда-то снизу живота, тихая, управляемая, но настоящая. Он купил меня за сорок тысяч и не считает нужным объяснить зачем. Это в рамках Кодекса, покупатель не обязан раскрывать мотивы. Но Кодекс и достоинство разные вещи.
Один раз, на длинном повороте, я поймала в стекле его отражение. Он не смотрел в телефон. Экран был темный, а сам он смотрел прямо перед собой, в мокрую дорогу, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который считает не деньги, а время.
Поместье появилось из темноты внезапно: сначала высокие каменные ворота, потом аллея из серебристых берез, потом сам дом. Трехэтажный, из темного камня, с широкими окнами, в которых горел мягкий свет. Не мрачный замок, не роскошный дворец, что-то среднее. Что-то, что казалось настоящим жильем, а не декорацией к сказке про альфу.
У ворот стояли двое. Не охрана в форме, просто двое мужчин в куртках, с руками в карманах. Когда машина проходила створ, оба одновременно повернули головы и втянули воздух. Не посмотрели. Понюхали.
Я поняла, что для них я не выгляжу. Я пахну.
На крыльце стояла женщина лет пятидесяти с короткими седыми волосами и взглядом человека, который заранее устал от моих вопросов.
— Это Марта, — сказал Корнел, выходя из машины. — Она введет тебя в курс дела. — Он поднялся по ступенькам, не дожидаясь меня. — И да, — добавил он, не оборачиваясь. — Три условия. Ты живешь здесь. Не задаешь лишних вопросов. Не пытаешься сбежать первые сорок дней. Нарушишь, вернут на аукцион, долг не засчитывается. Это тоже Кодекс.
Дверь закрылась за ним.
Марта смотрела на меня без выражения. Потом ее взгляд скользнул вниз, к моему запястью, к красной борозде от бечевки, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.
— Добро пожаловать, — сказала она тоном, который добра не обещал. — Пойдемте, покажу комнату.
Комната оказалась неожиданно хорошей. Кровать с нормальным матрасом, письменный стол, окно с видом на горы. Ни замка снаружи, ни решеток. Только небольшой магический знак над дверным косяком, я его заметила, потому что знак светился едва уловимым голубым, и я знала достаточно, чтобы понять: это сигнальная метка. Если я попробую уйти, он узнает.
— Завтрак в восемь, — сказала Марта с порога. — Альфа завтракает в семь, отдельно. Вопросы о распорядке ко мне. Вопросы об альфе в никуда.
— Ясно, — сказала я.
— В шкафу одежда. Примерно ваш размер.
Я обернулась.
— Откуда у вас мой размер?
— Оттуда же, откуда все в этом доме, — сказала Марта. — Заранее.
Она кивнула и ушла.
Я подошла к окну. Внизу, на освещенной веранде, стоял Корнел с бокалом в руке. Он смотрел в темноту за периметром, не в сторону гор, а куда-то левее, в лес. Стоял неподвижно, как человек, который что-то ждет или что-то слышит, чего не слышу я.
Потом, не поворачивая головы, он поднял взгляд прямо на мое окно.
Я отшатнулась от стекла.
Сердце билось громче, чем нужно. Это был просто рефлекс, инстинкт не попадаться взглядом хищнику. Ничего больше.
Я легла на кровать и уставилась в потолок.
Сорок дней. Три условия. Ни одного объяснения.
В шкафу действительно висела одежда. Три свитера, две пары брюк, куртка, ботинки на толстой подошве. Все новое, все нейтральных цветов, все точно по мне, вплоть до длины рукава, которая у меня короче стандартной на два пальца. Я стояла перед открытым шкафом дольше, чем следовало, и думала о том, что человек, который покупает вещи по твоей мерке до того, как впервые тебя увидел, знает о тебе больше, чем ты о себе.
Первый день я потратила на то, чтобы понять географию.
Дом был устроен просто: три этажа и подвал, из которого пахло яблоками и сыростью. На первом кухня, столовая, библиотека и большая комната с камином, где никто не сидел. На втором кабинет альфы, его спальня в дальнем конце и три гостевые, одну из которых отдали мне. На третьем жили те, кого Марта называла «домашние»: повариха с мужем, два молодых оборотня из охраны и старик-садовник, который на меня даже не посмотрел.
Двери не запирались. Ни одна, кроме кабинета. Я проверила все ручки за полчаса, спокойно, будто ищу уборную, и убедилась: дом открыт. Открытая дверь стоит крепче замка, потому что за замком есть надежда, а за открытой дверью нет.
Второй день я потратила на людей.
Повариху звали Стеша, она была человеком, как и я, и работала здесь двадцать два года, ровно столько, сколько я жила на свете. Она первая заговорила со мной сама.
— Кашу будете или яичницу?
— А что легче?
— Мне все легко, — сказала она. — Я спрашиваю, что вам вкуснее.
Я чуть не заплакала над сковородкой и до сих пор считаю, что это был самый опасный момент первой недели.
Молодого охранника звали Влас. Ему было девятнадцать, у него были темные встревоженные глаза и привычка коротко кланяться, когда он не знал, что сказать. Он приносил мне обед, когда Марта была занята, ставил поднос, отступал на шаг и стоял, будто ждал распоряжений.
— Ты можешь идти, — говорила я.
— Мне велено рядом.
— Кем велено?
— Альфой.
— А зачем?
Он мучительно думал, потом выдавал:
— Не могу знать.
На третий раз я не выдержала.
— Влас. Я не спрашиваю про альфу, я спрашиваю про тебя. Ты кто в стае?
Он посмотрел так, будто его впервые об этом спросили.
— Никто пока, — сказал он. — Я прошел первое обращение весной. Меня четыре месяца собирали. — Он потрогал ключицу, не заметив, что трогает. — Не у всех выходит. У нас в прошлом году двое не поднялись после.
— Двое из скольких?
— Из троих, — сказал Влас и покраснел, будто сказал лишнее, и ушел с пустым подносом, забыв поклониться.
Я записала это в голове рядом с фразой в договоре и с датой в реестре. У меня уже собиралась своя картотека, и я знала, что рано или поздно окажусь возле настоящей.
Третий день я потратила на сад.
Марта повела меня сама, без объяснений, просто сказала: пойдемте, вам полезно. Сад был большой и запущенный ровно настолько, чтобы это выглядело намеренно. Аллея серебристых берез шла от ворот, ее подметали. Дальше начиналось то, что подметать перестали лет десять назад: одичавшая малина, три яблони и старая слива у самой ограды с юго-западной стороны, здоровенная, кривая, с раздвоенным стволом. Одна ее ветка лежала на гребне стены, как рука на спинке дивана.
Я посмотрела на эту ветку ровно столько, сколько смотрят на дерево, и ни секундой дольше.
— Сливу не трогают, — сказала Марта. — Ее сажала мать альфы.
— А она где?
— Умерла двенадцать лет назад.
Двенадцать. Я услышала это число и почувствовала его вес, как чувствуешь монету в кармане, не глядя.
— Мой отец тоже умер двенадцать лет назад, — сказала я.
Марта наклонилась и подобрала с земли гнилое яблоко. Она делала это долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы поднять яблоко.
— Идемте, — сказала она. — Ветер поднимается.
Вечером я нашла библиотеку.
Она была на первом этаже, две стены книг и стремянка на колесиках, и никто не сказал мне, что туда нельзя. Я взяла толстый том Кодекса Стаи с закладками чужой рукой, унесла к себе и читала до двух ночи, страницу за страницей, как человек, который ищет в договоре не ловушку, а дверь.
Статья девятая, найм-замещение. Статья одиннадцатая, беглый должник. Статья четырнадцатая, права нанимателя на территории собственной стаи. Статья двадцать вторая, обязательства перед Палатой. Я читала и находила три вещи.
Первая: покупатель имеет право не объяснять мотив.
Вторая: должник, покинувший дом покупателя до истечения срока, объявляется беглым, и беглый лот принадлежит нашедшему.
Третья, самая интересная: долг может быть погашен третьим лицом в любой момент, и запись о погашении вносится в реестр Палаты в течение суток.
Я подчеркнула ногтем третий пункт и подумала: значит, кто угодно может внести за меня тридцать семь тысяч, и я стану свободной. Кто угодно, у кого есть тридцать семь тысяч. То есть никто.
В ту ночь я впервые услышала вой.
Он пришел издалека, с восточной стороны, и был не такой, как в кино: не протяжный красивый плач, а короткий, деловой, на две ноты, и ему через минуту ответили ближе. Я стояла у окна и слушала, и мне казалось, что лес переговаривается через дом, а дом молчит.
Внизу хлопнула дверь. По гравию прошли шаги, много, быстро. Потом взревел мотор, и свет фар мазнул по потолку моей комнаты. Я посмотрела на часы: половина второго.
Утром четвертого дня я спустилась к завтраку и увидела, что за столом никого нет.
— Альфа уехал ночью, — сказала Стеша, не дожидаясь вопроса. — До вечера не будет.
— Что-то случилось?
— У них всегда что-то случается, — сказала Стеша и поставила передо мной яичницу. — Ешьте, пока горячее.
Я поднялась к себе около полудня и пошла не по главной лестнице, а по задней, узкой, для прислуги, которую нашла накануне. Она выводила на площадку второго этажа прямо напротив кабинета.
Дверь кабинета была приоткрыта.
Не распахнута, а именно приоткрыта, на ладонь, и в щели был виден край стола и полоса света от настольной лампы, которая горела при дневном солнце. Три дня эта дверь была единственной запертой в доме. Хозяин уехал ночью и до вечера не вернется.
Я стояла на площадке и смотрела на эту щель, и мне было совершенно ясно, что незапертая дверь в доме альфы бывает либо ловушкой, либо приглашением.
Третьего не бывает.